Фандом: Ориджиналы. Картонный город с тяжёлым небом. Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать.
Добавить в моё избранное
9 мин, 14 сек 220
— Спрятаться, — твердит он себе под нос. — Раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать: мокрым носом по ветру, когтями в листву.
Он и так бежит; но по ветру — не нос, а клеёнчатый серебристый плащ, и в листву — не когти, а дырявые и сырые кроссовки. Потому, видать, под руками-ногами всё разъезжается: и зеркальный асфальт, и тяжёлое небо, и заплаканные дома.
Дома — не настоящие. Дома — декорации, вырезанные из картона, размалёванные детской гуашью: покосившиеся рамы, неровные цветы на подоконниках, сломанные лавочки у подъездов.
И он — герой дешёвой пьесы, настолько дешёвой, что ни сценария, ни театра, ни зрителей, только декорации, слепленные на коленке за полчаса до премьеры.
Он — ни сном ни духом; он — после учёбы и трёх бессонных ночей; он — затыкающий уши музыкой, чтобы не слышать голоса.
Хвать! — шкирка в чужих руках, секунда — зеркальный асфальт под ногами, шёпот — кулаком по уху: «Беги!»
«Что?» — переспрашивает он, оглушённый и запутавшийся вместе с проводами наушников. Оборачивается — и на асфальт шлёпается кусок яблочного пирога, недописанный конспект и купленная вчера книга; всё, что есть в мыслях и что могло бы быть в сумке, шлёпается на асфальт.
И в пустой голове звенит удар: «Беги!»
Раз-два-три-четыре-пять — отступают негнущиеся ноги; а Мохнатое и Зубастое делает всего один прыжок. Огромным языком закидывает в огромную пасть пирог, конспект и книгу, жадно сверкает огромными глазами и тянет огромную лапу: иди сюда, дружок.
Времени не хватает даже на вскрик. Но он успевает растянуть мгновение именами всех известных духов, прыжком в сторону и мысленным толчком в спину. И убегает, оскальзываясь на зеркальном асфальте и собирая в кроссовки воду изо всех луж.
Мохнатое и Зубастое подгоняет горячим дыханием, сбивающим с ног. Он прыгает на проносящийся мимо трамвай, цепляется за разбитое стекло в оконной раме и только два стрелой промелькнувших квартала спустя замечает, что трамвай — не более чем галлюцинация.
Трамвай послушно исчезает из-под ног и рук, оставляя только порезы на пальцах. Он кидается во двор, в кольцо домов, грохает кулаком по окну: пустите, за мной гонятся! И кулак проходит сквозь раму, сквозь штору, сквозь чёрную женскую голову с растрёпанными кудряшками.
Сквозь размокший картон.
Он разворачивается и бежит дальше, не разрешая себе тратить время на крик ужаса.
А небо всё ниже и ниже; небо готовится накрыть город штормовой волной с кучей белых барашков. Накрыть — и утащить за собой в никуда. Город не жалко: в городе только два живых существа сомнительной для мироздания важности.
Людей в городе нет. Тени на шторах — всего лишь тени, такая же гуашевая декорация, как и всё вокруг.
Он бежит и твердит себе под нос:
— Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень…
Мохнатое и Зубастое вцепляется в клеёнчатый серебристый плащ; клеёнчатый серебристый плащ вцепляется в горло. На долю секунды — больше нельзя! — он теряет сознание, но потом рвётся ткань и Мохнатое и Зубастое остаётся почти ни с чем.
А он, кашляя и хлюпая кроссовками, не удерживается на зеркальном асфальте, утыкается лбом в дверь очередного картонного дома и проваливается сквозь неё — прямо носом в землю.
В землю?
Нос утыкается в деревянные половицы со счастливым хрустом. Он, не открывая глаз, проползает вперёд, всхлипывая то ли от радости, то ли от жгучей боли в переносице.
— Меня не существует, — зачем-то предупреждает дом хлопком деревянной двери.
— Меня тоже, — бормочет он; не удерживает в руках ускользающую реальность и валится на деревянный-деревянный-деревянный пол.
«Спрятаться! — тяжело дышит она. — Раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать: серебристым плащом — по ветру, кроссовками — по зеркальному асфальту».
Она и так бежит, но вместо плаща — мокрый нос, вместо кроссовок — когтистые лапы; да и асфальт — не асфальт, рассыпанная листва.
Ненастоящая листва, сплошь крашеный картон. В такую не зарыться, отбивая свой запах, сливаясь с лесом и миром вокруг, притворяясь не-совсем-живой его частью; в такой не спрятаться — только измажешь серую шкуру свежей краской невысохшего мира.
Будто бы у творца поджимало время, будто бы у творца был дедлайн, и он не придумал ничего лучше, кроме как вырезать лес, траву и землю из картона и опрокинуть густую железную банку: и так сойдёт!
Из одного леса она вырвалась — попробуй не вырвись, когда над ухом щёлкает взводимый курок и в затылок утыкается что-то холодное и отвратительно пахнущее смертью. Из одного вырвалась, а в другой попасть не смогла: прыгнула, надеясь укрыться среди деревьев, застряла когтями в картонных стволах, рухнула на землю вместе с «лесом» и, взвизгнув, кинулась в сторону города.
Может, на городе творец не экономил?
Он и так бежит; но по ветру — не нос, а клеёнчатый серебристый плащ, и в листву — не когти, а дырявые и сырые кроссовки. Потому, видать, под руками-ногами всё разъезжается: и зеркальный асфальт, и тяжёлое небо, и заплаканные дома.
Дома — не настоящие. Дома — декорации, вырезанные из картона, размалёванные детской гуашью: покосившиеся рамы, неровные цветы на подоконниках, сломанные лавочки у подъездов.
И он — герой дешёвой пьесы, настолько дешёвой, что ни сценария, ни театра, ни зрителей, только декорации, слепленные на коленке за полчаса до премьеры.
Он — ни сном ни духом; он — после учёбы и трёх бессонных ночей; он — затыкающий уши музыкой, чтобы не слышать голоса.
Хвать! — шкирка в чужих руках, секунда — зеркальный асфальт под ногами, шёпот — кулаком по уху: «Беги!»
«Что?» — переспрашивает он, оглушённый и запутавшийся вместе с проводами наушников. Оборачивается — и на асфальт шлёпается кусок яблочного пирога, недописанный конспект и купленная вчера книга; всё, что есть в мыслях и что могло бы быть в сумке, шлёпается на асфальт.
И в пустой голове звенит удар: «Беги!»
Раз-два-три-четыре-пять — отступают негнущиеся ноги; а Мохнатое и Зубастое делает всего один прыжок. Огромным языком закидывает в огромную пасть пирог, конспект и книгу, жадно сверкает огромными глазами и тянет огромную лапу: иди сюда, дружок.
Времени не хватает даже на вскрик. Но он успевает растянуть мгновение именами всех известных духов, прыжком в сторону и мысленным толчком в спину. И убегает, оскальзываясь на зеркальном асфальте и собирая в кроссовки воду изо всех луж.
Мохнатое и Зубастое подгоняет горячим дыханием, сбивающим с ног. Он прыгает на проносящийся мимо трамвай, цепляется за разбитое стекло в оконной раме и только два стрелой промелькнувших квартала спустя замечает, что трамвай — не более чем галлюцинация.
Трамвай послушно исчезает из-под ног и рук, оставляя только порезы на пальцах. Он кидается во двор, в кольцо домов, грохает кулаком по окну: пустите, за мной гонятся! И кулак проходит сквозь раму, сквозь штору, сквозь чёрную женскую голову с растрёпанными кудряшками.
Сквозь размокший картон.
Он разворачивается и бежит дальше, не разрешая себе тратить время на крик ужаса.
А небо всё ниже и ниже; небо готовится накрыть город штормовой волной с кучей белых барашков. Накрыть — и утащить за собой в никуда. Город не жалко: в городе только два живых существа сомнительной для мироздания важности.
Людей в городе нет. Тени на шторах — всего лишь тени, такая же гуашевая декорация, как и всё вокруг.
Он бежит и твердит себе под нос:
— Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень…
Мохнатое и Зубастое вцепляется в клеёнчатый серебристый плащ; клеёнчатый серебристый плащ вцепляется в горло. На долю секунды — больше нельзя! — он теряет сознание, но потом рвётся ткань и Мохнатое и Зубастое остаётся почти ни с чем.
А он, кашляя и хлюпая кроссовками, не удерживается на зеркальном асфальте, утыкается лбом в дверь очередного картонного дома и проваливается сквозь неё — прямо носом в землю.
В землю?
Нос утыкается в деревянные половицы со счастливым хрустом. Он, не открывая глаз, проползает вперёд, всхлипывая то ли от радости, то ли от жгучей боли в переносице.
— Меня не существует, — зачем-то предупреждает дом хлопком деревянной двери.
— Меня тоже, — бормочет он; не удерживает в руках ускользающую реальность и валится на деревянный-деревянный-деревянный пол.
«Спрятаться! — тяжело дышит она. — Раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать: серебристым плащом — по ветру, кроссовками — по зеркальному асфальту».
Она и так бежит, но вместо плаща — мокрый нос, вместо кроссовок — когтистые лапы; да и асфальт — не асфальт, рассыпанная листва.
Ненастоящая листва, сплошь крашеный картон. В такую не зарыться, отбивая свой запах, сливаясь с лесом и миром вокруг, притворяясь не-совсем-живой его частью; в такой не спрятаться — только измажешь серую шкуру свежей краской невысохшего мира.
Будто бы у творца поджимало время, будто бы у творца был дедлайн, и он не придумал ничего лучше, кроме как вырезать лес, траву и землю из картона и опрокинуть густую железную банку: и так сойдёт!
Из одного леса она вырвалась — попробуй не вырвись, когда над ухом щёлкает взводимый курок и в затылок утыкается что-то холодное и отвратительно пахнущее смертью. Из одного вырвалась, а в другой попасть не смогла: прыгнула, надеясь укрыться среди деревьев, застряла когтями в картонных стволах, рухнула на землю вместе с «лесом» и, взвизгнув, кинулась в сторону города.
Может, на городе творец не экономил?
Страница 1 из 3
