Фандом: Ориджиналы. Картонный город с тяжёлым небом. Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать.
Добавить в моё избранное
9 мин, 14 сек 221
Может, один из домов распахнёт перед ней двери, укроет на лестничной клетке, заслонит частоколом перил?
До города и асфальта ещё далеко, ещё десятка три-четыре прыжков на последнем вдохе. По счастью, ветер дует в спину; но не просто дует, а ещё и пахнет смертью. И от этого запаха шерсть на загривке встаёт дыбом.
По пятам — Человек-с-ружьём, стопроцентный концентрат смерти. Каждые десять прыжков — два его шага, два звука сминающейся под тяжёлыми сапогами картонной травы. Каждое промедление — отдышаться, отряхнуться, оглядеться — свист пули над головой, то ли нарочно, предупреждающе, то ли по везению пролетающей мимо.
И вместе с каждой пулей по спине вихрем проносятся кусачие мурашки: а если очередного свиста не будет? Если — боль, вспышка, темнота?
Она мчится, прижав к макушке лопоухие уши, подгоняя себя взмахами куцего хвоста.
Запах крашеного картона щекочет ноздри, нитями оплетает лапы, заставляя чихать, трясти мордой и спотыкаться, спотыкаться, спотыкаться. Город впереди тоже пахнет картоном — но мокрым, а не раскрашенным небрежным движением руки. А ещё город пахнет близким дождём, который вот-вот опрокинется из насквозь серого неба и слизнёт всё вокруг, точно гигантская штормовая волна. И если дома могут устоять, то лес — смешной картонный лес, окружённый картонной травой и картонной листвой, — наверняка расползётся кашей; и останется только в этой каше захлебнуться.
Трава и листья цепляются за когти. Их не стряхнуть, только сдёрнуть зубами; а сдёрнуть — это остановиться, подпустить Человека-с-ружьём вплотную и улизнуть за секунду до пули, вгрызающейся в затылок.
«Спрятаться, раствориться, исчезнуть, — хрипло дышит она, приближаясь к городу. — Перекинуться через пень…»
Зеркальный асфальт в каком-то шаге — но на пути вырастает камень, и она, перекувырнувшись, летит вверх тормашками, едва не теряя сознание от испуга.
Темнота окутывает со всех сторон, и долю секунды она позволяет себе полежать безо всякого движения. Потом вскакивает, оскальзываясь на картонных кусочках, вертит мордой: шея в порядке; но что же тогда хрустнуло при ударе о землю?
Сминается картонная трава под тяжёлым сапогом — и Человек-с-ружьём нависает ледяной тенью, взводит курок и медленно-медленно жмёт на спусковой крючок.
Она прыгает в сторону города, надеясь перемахнуть границу и оказаться под его покровительством; но себя выдаёт хрустнувшая при ударе задняя правая лапа, и вместо изящного длинного прыжка выходит предсмертная судорога полудохлой лягушки.
Больше не будет свиста пуль, ведь одна из них сейчас окажется в груди, пробурится насквозь, заражая кровь ледяной смертью…
Зеркальный асфальт почти с нежностью швыряет её в сторону домов. Бок врезается во что-то деревянное, и деревянное не ломается, не опрокидывается, а распахивается с тихим скрипом, принимая в себя. Она поджимает куцый хвост, подтягивает задние лапы, вползая внутрь. Деревянное захлопывается перед самым носом Человека-с-ружьём и молчит в ответ на его громкий стук.
Деревянное оказывается домом. Она вертит мордой: плетёное кресло, книжный шкаф, картины в стеклянным рамах, всё — укрытое густым слоем пыли.
Всё — настоящее, не картонное, не залитое краской.
— Меня не существует, — сообщает дом тихим шелестом задвигаемых штор.
— Меня тоже, — хрипло признаётся она; ложится на ковёр и принимается вылизывать окровавленную лапу.
Дом, затаившись, наблюдает. У дома сегодня гости — такие же несуществующие, как он сам. И дому, несуществующему совсем недавно, трудно обуздать своё любопытство.
Дом наблюдает за первым своим гостем, за человеком в серебристом плаще, рухнувшим через порог да так и оставшимся лежать. У человека мягкие серые волосы — дом, не удержавшись, пощупал их половицами; у человека часто стучащее сердце и горячая-горячая кровь.
Человек лежит шестьдесят щелчков часового маятника. Потом медленно садится и долго глядит — вроде на стену, но на самом деле в пустоту: дом не чувствует его взгляда. Облизывает верхнюю губу, ощупывает свой опухший синий нос и вздыхает:
— Вот незадача… А здесь, готов поспорить, даже кусочка льда нет.
— Есть, — возражает дом степенным ходом часов. — Не совсем лёд, но то, что тебе нужно. Иди сюда, — он распахивает дверь соседней комнаты, роняя на пол чешуйки белой краски.
Человек послушно заходит, оставляя на ковровой дорожке мокрые следы, — и перепугано охает, едва переступив порог.
На ковре сидит вторая гостья дома — лопоухая зверька с куцым хвостом и брусничной кровью. При виде человека она оскаливает мелкие зубы, но человека это будто бы не пугает.
— Что с тобой? — взволнованно подходит, почти подбегает, он. Опускается на колени, ощупывает её заднюю лапу, сочащуюся кровью.
Дом поспешно хватается за книги, стряхивает пыль, нарочно не оборачиваясь.
До города и асфальта ещё далеко, ещё десятка три-четыре прыжков на последнем вдохе. По счастью, ветер дует в спину; но не просто дует, а ещё и пахнет смертью. И от этого запаха шерсть на загривке встаёт дыбом.
По пятам — Человек-с-ружьём, стопроцентный концентрат смерти. Каждые десять прыжков — два его шага, два звука сминающейся под тяжёлыми сапогами картонной травы. Каждое промедление — отдышаться, отряхнуться, оглядеться — свист пули над головой, то ли нарочно, предупреждающе, то ли по везению пролетающей мимо.
И вместе с каждой пулей по спине вихрем проносятся кусачие мурашки: а если очередного свиста не будет? Если — боль, вспышка, темнота?
Она мчится, прижав к макушке лопоухие уши, подгоняя себя взмахами куцего хвоста.
Запах крашеного картона щекочет ноздри, нитями оплетает лапы, заставляя чихать, трясти мордой и спотыкаться, спотыкаться, спотыкаться. Город впереди тоже пахнет картоном — но мокрым, а не раскрашенным небрежным движением руки. А ещё город пахнет близким дождём, который вот-вот опрокинется из насквозь серого неба и слизнёт всё вокруг, точно гигантская штормовая волна. И если дома могут устоять, то лес — смешной картонный лес, окружённый картонной травой и картонной листвой, — наверняка расползётся кашей; и останется только в этой каше захлебнуться.
Трава и листья цепляются за когти. Их не стряхнуть, только сдёрнуть зубами; а сдёрнуть — это остановиться, подпустить Человека-с-ружьём вплотную и улизнуть за секунду до пули, вгрызающейся в затылок.
«Спрятаться, раствориться, исчезнуть, — хрипло дышит она, приближаясь к городу. — Перекинуться через пень…»
Зеркальный асфальт в каком-то шаге — но на пути вырастает камень, и она, перекувырнувшись, летит вверх тормашками, едва не теряя сознание от испуга.
Темнота окутывает со всех сторон, и долю секунды она позволяет себе полежать безо всякого движения. Потом вскакивает, оскальзываясь на картонных кусочках, вертит мордой: шея в порядке; но что же тогда хрустнуло при ударе о землю?
Сминается картонная трава под тяжёлым сапогом — и Человек-с-ружьём нависает ледяной тенью, взводит курок и медленно-медленно жмёт на спусковой крючок.
Она прыгает в сторону города, надеясь перемахнуть границу и оказаться под его покровительством; но себя выдаёт хрустнувшая при ударе задняя правая лапа, и вместо изящного длинного прыжка выходит предсмертная судорога полудохлой лягушки.
Больше не будет свиста пуль, ведь одна из них сейчас окажется в груди, пробурится насквозь, заражая кровь ледяной смертью…
Зеркальный асфальт почти с нежностью швыряет её в сторону домов. Бок врезается во что-то деревянное, и деревянное не ломается, не опрокидывается, а распахивается с тихим скрипом, принимая в себя. Она поджимает куцый хвост, подтягивает задние лапы, вползая внутрь. Деревянное захлопывается перед самым носом Человека-с-ружьём и молчит в ответ на его громкий стук.
Деревянное оказывается домом. Она вертит мордой: плетёное кресло, книжный шкаф, картины в стеклянным рамах, всё — укрытое густым слоем пыли.
Всё — настоящее, не картонное, не залитое краской.
— Меня не существует, — сообщает дом тихим шелестом задвигаемых штор.
— Меня тоже, — хрипло признаётся она; ложится на ковёр и принимается вылизывать окровавленную лапу.
Дом, затаившись, наблюдает. У дома сегодня гости — такие же несуществующие, как он сам. И дому, несуществующему совсем недавно, трудно обуздать своё любопытство.
Дом наблюдает за первым своим гостем, за человеком в серебристом плаще, рухнувшим через порог да так и оставшимся лежать. У человека мягкие серые волосы — дом, не удержавшись, пощупал их половицами; у человека часто стучащее сердце и горячая-горячая кровь.
Человек лежит шестьдесят щелчков часового маятника. Потом медленно садится и долго глядит — вроде на стену, но на самом деле в пустоту: дом не чувствует его взгляда. Облизывает верхнюю губу, ощупывает свой опухший синий нос и вздыхает:
— Вот незадача… А здесь, готов поспорить, даже кусочка льда нет.
— Есть, — возражает дом степенным ходом часов. — Не совсем лёд, но то, что тебе нужно. Иди сюда, — он распахивает дверь соседней комнаты, роняя на пол чешуйки белой краски.
Человек послушно заходит, оставляя на ковровой дорожке мокрые следы, — и перепугано охает, едва переступив порог.
На ковре сидит вторая гостья дома — лопоухая зверька с куцым хвостом и брусничной кровью. При виде человека она оскаливает мелкие зубы, но человека это будто бы не пугает.
— Что с тобой? — взволнованно подходит, почти подбегает, он. Опускается на колени, ощупывает её заднюю лапу, сочащуюся кровью.
Дом поспешно хватается за книги, стряхивает пыль, нарочно не оборачиваясь.
Страница 2 из 3
