Фандом: Ориджиналы. Картонный город с тяжёлым небом. Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать.
Добавить в моё избранное
9 мин, 14 сек 222
А вдруг он, несуществующий совсем недавно, допустил ужасную ошибку? Вдруг сейчас раздастся пронзительный крик, переходящий в булькающее хрипение?
Книги дрожат и чуть не валятся с полки.
— Сломала, — вздыхает зверька, и дом, осторожно поймав её отражение в зеркале, видит, как мирно опускаются уши.
Человек запускает руки в карманы серебристого плаща, долго шарит, точно карманы — не карманы, а целые вселенные. Дом отрывается от книг, с любопытством подглядывает ковровыми шерстинками, чуть не залетает в карман одной из пылинок. Но тут человек улыбается и поочерёдно вытаскивает бутылку воды, серый бинт, носовой платок и длинный карандаш.
Зверька вытягивает заднюю лапу, но её недоверчивый взгляд задевает даже вазу на столе — которую дом едва успевает поймать мягким сиденьем стула.
— Я знаю-умею-сделаю, — скороговоркой заверяет человек, — только потерпи.
Он льёт из бутылки на лапу, не стесняясь замарать ковёр; уверенно возвращает на место сломанную кость, оборачивает рану платком и обвивает серым бинтом, приматывая карандаш. А дом, вбирая в себя красноватую воду, убеждается, что кровь у зверьки брусничная не только на запах, но и на вкус.
Зверька обнюхивает лапу и машет куцым хвостом.
— Давай теперь я тебе помогу? Вылижу нос — это не вылечит, но станет полегче.
Человек наклоняется, подставляя лицо, — и хихикает, когда тонкий язык касается его переносицы. Опухоль и правда спадает, остаётся только здоровенный синяк. Но человек с синяком — и ещё двумя такими же под глазами — выглядит вполне дружелюбным; да и не может быть недружелюбным человек с такой горячей кровью и таким часто стучащим сердцем.
И дом, набравшись смелости, спрашивает тихим скрипом столешницы:
— Вы… ведь тоже несуществующие, да?
Человек выпрямляется и кивает, но сказать не успевает ни слова: снаружи громко стучат в дверь.
Дом осторожно отгибает край занавески: на пороге стоит Человек-с-ружьём, и запах окружающей его смерти настолько густой, что просачивается сквозь щели. Зверька придвигается к человеку, почти забирается ему на колени; с другой стороны, в другую дверь, скребётся Мохнатое и Зубастое.
— А если они ворвутся? — мелко дрожит человек и берёт зверьку на руки. — Нам тогда?
— Меня не существует, — скрипит половицами дом. — Я не вписываюсь в этот картонный мир куда больше, чем остальные несуществующие, ведь я — совсем-совсем деревянный. А если меня не существует, то меня нельзя разрушить. А если меня нельзя разрушить, то я буду стоять вечно.
— То есть мы в безопасности? — уточняет человек, не отрывая глаз от двери.
— Да, — опускается пыль с книжных полок. — Я вас никому в обиду не дам.
Дверь ходит ходуном, ещё чуть-чуть — и замок не выдержит.
Дом — вечен; но дом — не замок и не дверь.
Дому нужна вера; нужно, чтобы и человек, и зверька поверили ему, поверили в него, в его вечность и неразрушаемость. Поверили, доверились, отдали всё своё несуществующее естество.
Дом готов выпустить когти, порвать и человека, и зверьку, впитать их несуществующую кровь, чтобы…
Замок слетает. Дверь распахивается с такой силой, что вышибает окно.
Человек подпрыгивает, прижимая зверьку к груди, отшатывается, запинается о край ковра — и валится прямиком в объятья дома.
За распахнутой дверью никого нет.
Только льётся на картонный город штормовой дождь.
Книги дрожат и чуть не валятся с полки.
— Сломала, — вздыхает зверька, и дом, осторожно поймав её отражение в зеркале, видит, как мирно опускаются уши.
Человек запускает руки в карманы серебристого плаща, долго шарит, точно карманы — не карманы, а целые вселенные. Дом отрывается от книг, с любопытством подглядывает ковровыми шерстинками, чуть не залетает в карман одной из пылинок. Но тут человек улыбается и поочерёдно вытаскивает бутылку воды, серый бинт, носовой платок и длинный карандаш.
Зверька вытягивает заднюю лапу, но её недоверчивый взгляд задевает даже вазу на столе — которую дом едва успевает поймать мягким сиденьем стула.
— Я знаю-умею-сделаю, — скороговоркой заверяет человек, — только потерпи.
Он льёт из бутылки на лапу, не стесняясь замарать ковёр; уверенно возвращает на место сломанную кость, оборачивает рану платком и обвивает серым бинтом, приматывая карандаш. А дом, вбирая в себя красноватую воду, убеждается, что кровь у зверьки брусничная не только на запах, но и на вкус.
Зверька обнюхивает лапу и машет куцым хвостом.
— Давай теперь я тебе помогу? Вылижу нос — это не вылечит, но станет полегче.
Человек наклоняется, подставляя лицо, — и хихикает, когда тонкий язык касается его переносицы. Опухоль и правда спадает, остаётся только здоровенный синяк. Но человек с синяком — и ещё двумя такими же под глазами — выглядит вполне дружелюбным; да и не может быть недружелюбным человек с такой горячей кровью и таким часто стучащим сердцем.
И дом, набравшись смелости, спрашивает тихим скрипом столешницы:
— Вы… ведь тоже несуществующие, да?
Человек выпрямляется и кивает, но сказать не успевает ни слова: снаружи громко стучат в дверь.
Дом осторожно отгибает край занавески: на пороге стоит Человек-с-ружьём, и запах окружающей его смерти настолько густой, что просачивается сквозь щели. Зверька придвигается к человеку, почти забирается ему на колени; с другой стороны, в другую дверь, скребётся Мохнатое и Зубастое.
— А если они ворвутся? — мелко дрожит человек и берёт зверьку на руки. — Нам тогда?
— Меня не существует, — скрипит половицами дом. — Я не вписываюсь в этот картонный мир куда больше, чем остальные несуществующие, ведь я — совсем-совсем деревянный. А если меня не существует, то меня нельзя разрушить. А если меня нельзя разрушить, то я буду стоять вечно.
— То есть мы в безопасности? — уточняет человек, не отрывая глаз от двери.
— Да, — опускается пыль с книжных полок. — Я вас никому в обиду не дам.
Дверь ходит ходуном, ещё чуть-чуть — и замок не выдержит.
Дом — вечен; но дом — не замок и не дверь.
Дому нужна вера; нужно, чтобы и человек, и зверька поверили ему, поверили в него, в его вечность и неразрушаемость. Поверили, доверились, отдали всё своё несуществующее естество.
Дом готов выпустить когти, порвать и человека, и зверьку, впитать их несуществующую кровь, чтобы…
Замок слетает. Дверь распахивается с такой силой, что вышибает окно.
Человек подпрыгивает, прижимая зверьку к груди, отшатывается, запинается о край ковра — и валится прямиком в объятья дома.
За распахнутой дверью никого нет.
Только льётся на картонный город штормовой дождь.
Страница 3 из 3
