Фандом: Yuri on Ice. О том, как непросто закончить университет, если появляться там только по великим праздникам, и немного про собаку и мстительных друзей.
Добавить в моё избранное
8 мин, 10 сек 200
— Хочешь узнать о громаднейшем провале Виктора Никифорова? — раздалось у Милы над самой головой.
Вскинув взгляд на темное дерево кровати-чердака, она покачала головой и вернулась к изучению ногтей. О громаднейших провалах Виктора Никифорова Мила знала прилично, поэтому ее они интересовали от слов сообразно дружеской солидарности не очень. Одним больше — одним меньше. А вот вопрос, какую форму выбрать для маникюра, был в данный момент в большем приоритете, чем Витькино нытье.
Круглые или квадратные?
— Аврора, один или два?
— Один.
Мила не сдержалась и фыркнула. Ну, еще бы он сказал два! Ладно, значит, квадратные.
— Ми-ила…
— Я тебя очень внимательно слушаю. Где еще ты умудрился феерично обосраться?
— Не где, а когда! — матрас заскрипел, и по нависшей над ней тени Мила поняла, что на нее смотрят и от нее ждут реакции. — Скажи мне, ну нахера я подстригся?
— Остохерело чесать свою гриву, вот и подстригся, — меланхолично рапортовала Милка, вытянув руку и издалека рассматривая ногти на предмет неровности. Предмет находился. С круглыми было бы проще, но легких путей мы не выбираем.
— Лучше б дальше чесал, — проворчали наверху.
Тень пропала, раздался приглушенный пухом подушки жалобный скулеж.
— Нет, ну серьезно! — тень вернулась.
Мила бросила пилку, отъехала от стола, сбороздив старый бабушкин половик, который по мягкости совсем немного уступал наждачной бумаге, и, постаравшись состроить самую недовольную и скептическую рожицу, встретилась с насмешливо-страдающим голубым взглядом. Витькина башка болталась под желтым потолком свежеполученной в подарок комнаты в коммуналке.
Пару месяцев назад почила какая-то отцовская тетка, которая, оказывается, была славной жительницей славного города.
(И у Милки нашлась питерская родня! А значит, никакая она не «понаехавшая»!)
Так вот, тетушка провела бурную молодость в бурные семидесятые, успела перемерить амплуа всех творческих профессий от архитектора до парикмахерши, ни разу не связала себя узами брака, не родила ни одного ребенка, почему-то дико любила Милкиного папашку, именовала его сладким мальчишкой и в итоге отписала ему все нехитрое имущество. Данную информацию повествовал Миле папаша собственной персоной, с очень извиняющимся видом вручая ей ключи. Вид у него теперь всегда был извиняющийся. Милку от него тошнило. Из пресловутого максимализма хотелось послать его нахер. Она даже почти сделала это, но хватило ума (или тупости) проболтаться Виктору. Он переубедил и завел привычку валяться на ее кровати под потолком, качать длинной рукой канделябр, ворчать, что он пыльный, и пиздострадать. Благовоспитанный глагол «ныть» в этом конкретном случае употреблению не подлежал.
В родных стенах со смерти Эсси его больше никто не ждал, потому времени было предостаточно, чтобы липнуть к Милке. Она сим обстоятельствам противилась не особо, к тому же, коварные планы относительно возвращения одного Никифорова по месту прописки имелись. Подрастали так сказать, еще две недели — и смогут переехать в новый дом.
Но Виктор пока о грядущей подлянке ничего не знал, а Милка упивалась собственным гением и в деталях представляла удивленно приоткрытый рот и распахнутые глаза с оленьими ресницами.
— Если серьезно, то ты заебал, Никифоров! Не нравится — отращивай обратно!
— Тогда уже я заебусь, — заметил философски и снова исчез из поля зрения, зашуршал покрывалом.
Крупноват он будет для домового.
Мила, усмехнувшись, вернулась к пилке, раздраженно постучала пальцем по плафону барахлящей настольной лампы. На пальце осталась отколупнувшаяся зеленая краска, обнажив под собой желтую. Прикольно. Тетка тут еще и лампы красила? Милка уже полезла расковыривать дальше и угробить мало-мальски подогнанную форму ногтей, как Витька снова подал голос.
— К слову о прическах, а я же дошел до кафедры.
Мила вздохнула.
Краткий обзор для непосвященных и случайно заглянувших. Этот лопух сребровласый дотянул лямку до последнего курса. За окном весна уступала лету, прекрасному, питерскому, слякотно-дождливому, пьяному вусмерть с переменными ветрами. Милка, конечно, в делах университетских зелень зеленая, как, собственно, и лампа, но даже она из жизненных уроков вынесла, что для получения заветной корочки надо написать одноименную многостраничную непонятную хрень, да еще ее же и защитить от нападок толпы почтенных личностей.
Яков скороговоркой твердил об этом Виктору, который рассекал апрель и большую часть мая по ближнему и дальнему зарубежью, демонстрируя новую прическу на коммерческом льду. Виктор вроде бы тренерские монологи стабильно пропускал мимо ушей, но вот глядите-ка, кажется, до звезды достучались.
— И как успехи?
— Пиздец.
— Емко. Подробности будут?
— Будут.
Вскинув взгляд на темное дерево кровати-чердака, она покачала головой и вернулась к изучению ногтей. О громаднейших провалах Виктора Никифорова Мила знала прилично, поэтому ее они интересовали от слов сообразно дружеской солидарности не очень. Одним больше — одним меньше. А вот вопрос, какую форму выбрать для маникюра, был в данный момент в большем приоритете, чем Витькино нытье.
Круглые или квадратные?
— Аврора, один или два?
— Один.
Мила не сдержалась и фыркнула. Ну, еще бы он сказал два! Ладно, значит, квадратные.
— Ми-ила…
— Я тебя очень внимательно слушаю. Где еще ты умудрился феерично обосраться?
— Не где, а когда! — матрас заскрипел, и по нависшей над ней тени Мила поняла, что на нее смотрят и от нее ждут реакции. — Скажи мне, ну нахера я подстригся?
— Остохерело чесать свою гриву, вот и подстригся, — меланхолично рапортовала Милка, вытянув руку и издалека рассматривая ногти на предмет неровности. Предмет находился. С круглыми было бы проще, но легких путей мы не выбираем.
— Лучше б дальше чесал, — проворчали наверху.
Тень пропала, раздался приглушенный пухом подушки жалобный скулеж.
— Нет, ну серьезно! — тень вернулась.
Мила бросила пилку, отъехала от стола, сбороздив старый бабушкин половик, который по мягкости совсем немного уступал наждачной бумаге, и, постаравшись состроить самую недовольную и скептическую рожицу, встретилась с насмешливо-страдающим голубым взглядом. Витькина башка болталась под желтым потолком свежеполученной в подарок комнаты в коммуналке.
Пару месяцев назад почила какая-то отцовская тетка, которая, оказывается, была славной жительницей славного города.
(И у Милки нашлась питерская родня! А значит, никакая она не «понаехавшая»!)
Так вот, тетушка провела бурную молодость в бурные семидесятые, успела перемерить амплуа всех творческих профессий от архитектора до парикмахерши, ни разу не связала себя узами брака, не родила ни одного ребенка, почему-то дико любила Милкиного папашку, именовала его сладким мальчишкой и в итоге отписала ему все нехитрое имущество. Данную информацию повествовал Миле папаша собственной персоной, с очень извиняющимся видом вручая ей ключи. Вид у него теперь всегда был извиняющийся. Милку от него тошнило. Из пресловутого максимализма хотелось послать его нахер. Она даже почти сделала это, но хватило ума (или тупости) проболтаться Виктору. Он переубедил и завел привычку валяться на ее кровати под потолком, качать длинной рукой канделябр, ворчать, что он пыльный, и пиздострадать. Благовоспитанный глагол «ныть» в этом конкретном случае употреблению не подлежал.
В родных стенах со смерти Эсси его больше никто не ждал, потому времени было предостаточно, чтобы липнуть к Милке. Она сим обстоятельствам противилась не особо, к тому же, коварные планы относительно возвращения одного Никифорова по месту прописки имелись. Подрастали так сказать, еще две недели — и смогут переехать в новый дом.
Но Виктор пока о грядущей подлянке ничего не знал, а Милка упивалась собственным гением и в деталях представляла удивленно приоткрытый рот и распахнутые глаза с оленьими ресницами.
— Если серьезно, то ты заебал, Никифоров! Не нравится — отращивай обратно!
— Тогда уже я заебусь, — заметил философски и снова исчез из поля зрения, зашуршал покрывалом.
Крупноват он будет для домового.
Мила, усмехнувшись, вернулась к пилке, раздраженно постучала пальцем по плафону барахлящей настольной лампы. На пальце осталась отколупнувшаяся зеленая краска, обнажив под собой желтую. Прикольно. Тетка тут еще и лампы красила? Милка уже полезла расковыривать дальше и угробить мало-мальски подогнанную форму ногтей, как Витька снова подал голос.
— К слову о прическах, а я же дошел до кафедры.
Мила вздохнула.
Краткий обзор для непосвященных и случайно заглянувших. Этот лопух сребровласый дотянул лямку до последнего курса. За окном весна уступала лету, прекрасному, питерскому, слякотно-дождливому, пьяному вусмерть с переменными ветрами. Милка, конечно, в делах университетских зелень зеленая, как, собственно, и лампа, но даже она из жизненных уроков вынесла, что для получения заветной корочки надо написать одноименную многостраничную непонятную хрень, да еще ее же и защитить от нападок толпы почтенных личностей.
Яков скороговоркой твердил об этом Виктору, который рассекал апрель и большую часть мая по ближнему и дальнему зарубежью, демонстрируя новую прическу на коммерческом льду. Виктор вроде бы тренерские монологи стабильно пропускал мимо ушей, но вот глядите-ка, кажется, до звезды достучались.
— И как успехи?
— Пиздец.
— Емко. Подробности будут?
— Будут.
Страница 1 из 3
