Бездна взывает к бездне

— Вон у той девицы в красном, — кивает на ту самую… с большими дойками.

— Страшила.

— Правильно.

— Правильно? — смотрю, как он облокачивается на стойку.

— Ну, ты же женат, не так ли? Вот потому и правильно — на других смотреть нельзя… — у кого-то день рождения, а кто-то уже прилично выпил, Гарри.

У меня не было планов тебя напоить, здесь мне просто нравится хорошая атмосфера и… тебя здесь можно напоить. Все-таки сегодня, когда я уходил, мне было страшно.

Я не очень понял, зачем я начал так вызывающе себя вести, наверное, хотел что-то доказать себе, но вот страх, этот страх… Когда я писал письмо «для Гарри», у меня тряслись руки. Надеюсь, буквы были не совсем прыгающие.

— Женат и женат, ты тоже без пяти минут вообще-то. Не беспокоит, не?

— Не-е-е, это другое, придурок.

Дожили, святой Поттер меня обзывает!

— Почему же?

— Я-то Джинни не люблю. Какой брак без любви? Несчастный?

— Тогда зачем ты с ней?

Глаза хмельные, и вижу, черт, вижу — правда вертится на твоем языке, но ты делаешь глоток обжигающей жидкости из своего стакана и молчишь.

— Потому что она любит меня.

Отмазался.

— Ясно, ага.

— А что «ага»? Ты же любишь Асторию?

— О! Ты даже имя запомнил!

Он понимающе хмыкает, да и я тоже съезжаю с темы. О чем тут говорить? Я никого не люблю, кроме себя, и почему-то сегодня мне особенно жаль, что это так.

— Чем ты занимаешься в свободное от надоедания мне время, Драко?

— Строю… м-м-м, фантазирую, да… — тоже опираюсь о стойку. Что-то и я набрался хмеля.

— Фантазии… Нет, нет, даже знать не хочу, не ломай все, а? Драко, вот сейчас я абсолютно серьезно — а зрачки такие, что зеленой радужки не видно. — Не надо, правда. Я… знаешь, не надо. Все и так будет хорошо.

Я киваю, и наша беседа уносится далеко от моих странных фантазий, где я то убиваю тебя, Гарри, то катаюсь на тебе, как на пони, подкидывая золотые монетки.

Сидим и сидим, пока не становится настолько уныло и душно, что понятно — пора сваливать.

Бар с легкостью дружеского пинка открывает нам дверь, будто Мерлин свыше постарался, и мы, немного пошатываясь, выходим в люди.

— Я тебя провожу.

— Что? Зачем? — оглядывается, соображает, куда идти.

— Ну-у-у, во-первых, я потрезвее тебя буду, во-вторых, домой мне не особо хочется.

— А в-третьих? — и выбирает совсем левый путь.

— В-третьих? Две причины тебя не устраивают, Поттер?

— Зачем всего две, если есть три? И не называй меня Поттером.

Загадочно молчу.

— Ты просто хочешь увидеть, где я живу.

Заливисто хохочу на всю округу, как горько и смешно! Хорошо, что смех, вызванный моими расшатанными нервами, не слышат люди. Мы идем одни. Так пусто, так темно, так странно.

— Не без этого. А что?

— Знай, я все равно внутрь тебя не пущу! — по-детски, но я верю, вольно или невольно — неважно.

— Ха, чего ты боишься? Может, у тебя там подпольный бизнес? — главное, сбить с дурной мысли себя.

— Что?

— Ну-у-у, легкие деньки, да все такое.

— Ой! Ты только о легких путях и думаешь… — цокает языком.

Ничего не отвечаю, я немного промерз.

— О чем же ты сейчас думаешь?

Поттер, ты считаешь, что ты легкий путь? Еще пара месяцев, и будешь меня в Мунго навещать, я же рехнусь с тобой! Плохо мне, особенно сейчас.

— О погоде.

— А что в погоде? Холодно?

— Мерзко, — в подтверждение слов передергиваю плечами.

Разговор совершенно очевидно не клеится, и, к моей радости, через пару минут задумчивости я оказываюсь на крыльце дома Гарри Поттера.

В темноте не особо разглядишь, но домик небольшой, мрачностью не веет, может, и внутри уютненько. Жаль, меня не пустят.

— Пока, Драко, — так легко слетает, что кровь начинает бурлить во мне.

Все так просто, да, Поттер? Хочешь — вертишь мной, хочешь — нет. Хочешь в дружбу играть — играем, хочешь прекратить? Да хер тебе!

Рука сама тянется и разворачивает его за плечо. Он пугается, потом пытается собраться, все это в секунду, но я замечаю. Я уже все замечаю!

Сегодня ночью, Гарри, ты не будешь капризничать, как днем.

Что-то ворчит мне в губы, вероятно, больно я его приложил о дверь да ее ручку. Губы сухие, неподатливые. Какой же он упрямый! Злюсь еще больше и кусаю за нижнюю губу, он взвывает и наконец пытается оттолкнуть меня. Я лишь сильнее завожусь. Прижать крепче, пока он пьяненький, да помучить, понасиловать. Может, мне его изнасиловать?

Только мысль последняя накрывает меня, как меня прошибает разумом. Какого черта я делаю?

Отодвигаюсь и вижу совершенно осмысленный, испуганный взгляд.

— Больной придурок!