Идеальная семья

Ведь в его представлении беременная женщина — неизлечимо больная женщина, которую нужно носить на руках и от всего беречь. Порой гиперопека Джеймса казалась мне трогательной, но чаще всего раздражала.

Сириус был другим, во всём и всегда, хотя и нельзя было сказать, что он не заботился обо мне. Со своими обязанностями он справлялся отлично, и порой мне казалось, что ребёнок, которого я жду, один на троих. Что Сириус считает его своим, так же как я или Джеймс.

Для него в этом не было ничего необычного.

После ужина мы пошли в гостиную. Это тоже был своего рода ритуал: Джеймс садился на диван, я ложилась рядом и клала голову ему на колени, а Сириус опускался в кресло напротив. Он с Джеймсом ещё долго о чём-то говорили, порой засиживаясь до глубокой ночи, а я просто была рядом. Ощущала, как лениво Джеймс перебирает мои волосы, нежно прикасается к лицу, кладёт ладонь на живот, пытаясь уловить, как малыш толкается внутри, а потом улыбается.

Мне не нужно было на это смотреть, он всегда улыбался этакой сияющей улыбкой умалишённого, который понял, что он всегда был счастлив, просто раньше не осознавал этого. Так я и засыпала каждый вечер, ощущая тепло любимых рук, слушая слова, смысл которых ускользал от меня, и отчаянно желая, чтобы завтра никогда не наступало.

— Я отнесу её.

— Брось, Сириус. Ты и так с ней сидишь целый день.

— А ты целый день гонялся за Пожирателем. Я отнесу, а ты иди в душ — от тебя несёт как от носков старины Питера.

— Засранец!

— Иди-иди, — сказал Сириус, а потом я ощутила, что он взял меня на руки и куда-то понёс.

Сириус держал меня крепко, словно я не была на седьмом месяце беременности и весила ничтожно мало. Я уткнулась носом в его шею. Он него по-прежнему пахло дорогим парфюмом, псиной и маслом, а ещё столь ненавистными мне гранатами.

Мне казалось, что я падаю, падаю, падаю, а дна пропасти всё не видать. Я же, повисшая в невесомости между сегодня и завтра, как никогда отчётливо понимала, что ничего не изменится. Джеймс уйдёт утром, и неизвестно, вернётся ли. Сириус по-прежнему будет играть роль моей няньки, поить меня по утрам гранатовым соком и относить вечером в постель на руках. А я — ждать.

Я всю жизнь чего-то ждала, будь то письмо из Хогвартса или рождественское печенье, только-только вынутое матерью из духовки.

Мне не впервой.

Падение внезапно завершилось, но дно оказалось мягким, заполненным подушками и пахнущим лавандовым порошком для стирки. Сириус укрыл меня одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон, как мамочка, а потом склонился, касаясь своими губами моих губ. Как вчера, позавчера и месяц назад.

А потом ушёл.

Он всегда уходил, ведь у нас, вашу мать, идеальная семья.

— Эй, Эванс! Тяжёлая ночка, раз спишь на ходу? — Сириус подвинул ко мне стакан гранатового сока.

Сегодня на нём была надета свежая рубашка, волосы аккуратно зачёсаны назад, а не взъерошены, как обычно. И пах он чужой женщиной. Пряный аромат, в котором смешались запахи магнолии, туберозы и ещё чего-то незнакомого, навязчивого, до тошноты сладкого.

Мерлин, где он её вчера нашёл? В чьей постели провёл ночь?

Я не хотела знать ответ. Ничего не хотела знать.

Выпила свой сок большими глотками, почти давясь. Улыбнулась ему насмешливо, понимающе и сказала:

— Не тяжелее, чем у тебя. Смотри, как бы ты не уснул до возвращения Джеймса.

— Разве что ты меня усыпишь. — Он вернул мне улыбку, которая не затронула его глаз.

Они были такими же требовательными, как и вчера, и позавчера, и месяц назад. Как и в тот день, когда Джеймс не вернулся домой, а я, переборщив с успокаивающими зельями, едва не потеряла нашего ребёнка.

Сириус тогда проявил чудеса оказания первой помощи. Колдомедик, аппарировав к нам через полчаса, осмотрел меня, важно покивал и прописал постельный режим, здоровое питание и поменьше волнений.

Не вышло. Я впервые видела Сириуса таким сердитым. Он не кричал, нет. Говорил тихо, но каждое его слово, ядовитое, жестокое, было похоже на камень. Мне тогда казалось, что ещё немного — и он схватит меня за плечи и будет трясти, трясти, трясти, пока не вытрясет из меня душу.

Но он не сделал этого. Поцеловал. Зло, грубо, не заботясь о том, что причиняет мне боль. Я до сих пор помнила его губы, совсем не похожие на губы Джеймса. Его дыхание на моём лице, то, как сильно он прижимал меня к себе, словно боялся потерять. Тогда был первый и единственный раз, когда, как мне казалось, он видит меня.

Не жену Джеймса, не мать его ребёнка, а просто Лили.

Джеймсу мы об этом так и не рассказали.

Сириус и так врос в нашу семью слишком глубоко. В ванной была его зубная щётка, в буфете — чашка, в прихожей — пара тапок, которые он никогда не надевал.