Фандом: Отблески Этерны. Вернер и Рамон встречаются тайно.
Добавить в моё избранное
18 мин, 31 сек 369
За неплотно задёрнутыми шторами было море эйнрехтских огней. С сорокового этажа одной из лучших гостиниц города открывался великолепный вид, и Вернер, покачиваясь на каблуках, стоял у окна и любовался, дожидаясь, пока в душе перестанет литься вода. В свободной руке дотлевала украденная из пачки Рамона сигарета — Вернер не курил, но ему нравился запах дыма.
Шум воды смолк, и он прикрыл глаза. Несколько секунд огни всё ещё вспыхивали под веками, а потом там воцарилась бессмысленная чернота. Открылась и закрылась дверь ванной.
— Уже переоделся?
Как будто это не Рамон велел, чтобы к тому моменту, как он выйдет из ванной, Вернер был готов. Как будто не его голос, усиленный добрым десятком микрофонов, сегодня утром равнодушно благодарил господина вице-адмирала Бермессера за неоценимую помощь в установлении дружественных связей между Талигом и Дриксен.
Наугад воткнув сигарету в стоящую на подоконнике пепельницу, Вернер обернулся, одновременно уронив на пол моток бельевой верёвки, который аккуратно лёг прямо к носкам его ботфорт.
— Мне потребуется ваша помощь, сударь…
Альмейда, одетый в одно только полотенце, стоял в дверях, прикидывая, оценивая, пытаясь понять. Правила игры никогда не менялись, но с самого первого раза тему всегда задавал Вернер. С того самого раза, как несколько лет назад без приглашения, да ещё и не совсем трезвым ворвался в номер к господину Первому адмиралу Талига, обвиняя его в том, что предложение о создании Альянса — всего лишь предлог для вмешательства во внутренние дела суверенного государства. С того самого раза, когда это ещё не было игрой.
Прищурившись, Рамон дёрнул подбородком, указывая на верёвку:
— В таком случае, поднимите и подойдите ко мне.
Вернер и не сомневался, что он так и прикажет, для того и ронял. Льняная рубашка приятно облегала спину, когда он наклонился за верёвкой. Всё же в старину были не дураки, это сейчас приходится задыхаться в узких рубашках и мундирах в залах для совещаний и мучиться в ожидании вечера.
Подходить к ожидающему Рамону с веревкой в руках было немного стыдно, хорошо, что пышные кружева не давали рассмотреть, что он зажал в руках. Хотя кому была нужна эта скрытность? Между ними двоими давно всё было ясно и не требовало ни вопросов, ни ответов.
Рамон связал ему руки, оставив свободным довольно длинный конец верёвки; Вернер морщился: нейлон царапал кожу.
Морской узел словно обозначил черту, за которой они перестали быть собой. Каждый раз эту черту подводило что-то иное: брошенное слово, опрокинутая пепельница, первый, на пробу, свист хлыста…
Развалившись в кресле и не стесняясь того, что полотенце может сползти, Рамон откровенно разглядывал пленника. Вернер, задыхаясь от обиды, гордо вскинул подбородок:
— Что заставило вас… принимать меня в таком виде? Я военнопленный, а не… не ваша шлюха!
— А это мы проверим, сударь, — ответил Рамон, как бы невзначай касаясь узла, которым было связано полотенце. — Мне сдаётся, что иного вы и не заслуживаете!
— Я вице-адмирал Западного флота его вели…
— Заткнитесь, — бросил Рамон и поднялся. — Ваш визг мне порядком надоел. Давно хотел увидеть человека, который всё время от меня ускользал, и, признаюсь, разочарован.
Теперь приходилось смотреть снизу вверх:
— Вы не смеете так обращаться с дворянином!
Намотав на руку конец верёвки, Рамон дёрнул его к себе, пока ещё несильно, но Вернеру всё же пришлось сделать шаг вперёд.
— Вы будете очень удивлены, если узнаете, что на самом деле я смею всё. Особенно по отношению к тем, кто бросает товарищей в бою.
— Честно говоря, мне просто надоело то, что там творилось, — процедил Вернер. — И мне кажется, что я был единственным здравомыслящим человеком в том бардаке!
— Тем хуже для вас, — и по его тону Вернер сразу понял, что этот раз он запомнит надолго. — Ведь ваше здравомыслие не спасло вас от плена, а кто в том, как вы выразились, бардаке, озаботился вашей судьбой и озаботится позже?
— Что вы имеете в виду? — вздрогнув, осведомился Вернер. От верёвки затекали кисти. Наручники определённо были лучшей идеей.
— О том, что вы здесь, знают немногие. Если вы исчезнете, то…
Улыбался Рамон всегда очень странно. За несколько лет Вернер уже успел изучить все его улыбки. Больше всего он ненавидел дежурную белозубую улыбку, прилагающуюся к образу импозантного и уверенного в себе Первого адмирала, на которого всегда можно положиться союзникам и вообще всему миру. Эта улыбка безжизненно блестела на встречах, конференциях и переговорах. Другая, менее широкая, но отчего-то более тёплая, предназначалась исключительно тем талигойцам и марикьяре, которые считались близкими друзьями Альмейды. Вернера он, разумеется, не удостоил ею ни разу. И последняя, которая зато предназначалась, как он хотел думать, только ему, была кривой и даже немного неловкой.
Шум воды смолк, и он прикрыл глаза. Несколько секунд огни всё ещё вспыхивали под веками, а потом там воцарилась бессмысленная чернота. Открылась и закрылась дверь ванной.
— Уже переоделся?
Как будто это не Рамон велел, чтобы к тому моменту, как он выйдет из ванной, Вернер был готов. Как будто не его голос, усиленный добрым десятком микрофонов, сегодня утром равнодушно благодарил господина вице-адмирала Бермессера за неоценимую помощь в установлении дружественных связей между Талигом и Дриксен.
Наугад воткнув сигарету в стоящую на подоконнике пепельницу, Вернер обернулся, одновременно уронив на пол моток бельевой верёвки, который аккуратно лёг прямо к носкам его ботфорт.
— Мне потребуется ваша помощь, сударь…
Альмейда, одетый в одно только полотенце, стоял в дверях, прикидывая, оценивая, пытаясь понять. Правила игры никогда не менялись, но с самого первого раза тему всегда задавал Вернер. С того самого раза, как несколько лет назад без приглашения, да ещё и не совсем трезвым ворвался в номер к господину Первому адмиралу Талига, обвиняя его в том, что предложение о создании Альянса — всего лишь предлог для вмешательства во внутренние дела суверенного государства. С того самого раза, когда это ещё не было игрой.
Прищурившись, Рамон дёрнул подбородком, указывая на верёвку:
— В таком случае, поднимите и подойдите ко мне.
Вернер и не сомневался, что он так и прикажет, для того и ронял. Льняная рубашка приятно облегала спину, когда он наклонился за верёвкой. Всё же в старину были не дураки, это сейчас приходится задыхаться в узких рубашках и мундирах в залах для совещаний и мучиться в ожидании вечера.
Подходить к ожидающему Рамону с веревкой в руках было немного стыдно, хорошо, что пышные кружева не давали рассмотреть, что он зажал в руках. Хотя кому была нужна эта скрытность? Между ними двоими давно всё было ясно и не требовало ни вопросов, ни ответов.
Рамон связал ему руки, оставив свободным довольно длинный конец верёвки; Вернер морщился: нейлон царапал кожу.
Морской узел словно обозначил черту, за которой они перестали быть собой. Каждый раз эту черту подводило что-то иное: брошенное слово, опрокинутая пепельница, первый, на пробу, свист хлыста…
Развалившись в кресле и не стесняясь того, что полотенце может сползти, Рамон откровенно разглядывал пленника. Вернер, задыхаясь от обиды, гордо вскинул подбородок:
— Что заставило вас… принимать меня в таком виде? Я военнопленный, а не… не ваша шлюха!
— А это мы проверим, сударь, — ответил Рамон, как бы невзначай касаясь узла, которым было связано полотенце. — Мне сдаётся, что иного вы и не заслуживаете!
— Я вице-адмирал Западного флота его вели…
— Заткнитесь, — бросил Рамон и поднялся. — Ваш визг мне порядком надоел. Давно хотел увидеть человека, который всё время от меня ускользал, и, признаюсь, разочарован.
Теперь приходилось смотреть снизу вверх:
— Вы не смеете так обращаться с дворянином!
Намотав на руку конец верёвки, Рамон дёрнул его к себе, пока ещё несильно, но Вернеру всё же пришлось сделать шаг вперёд.
— Вы будете очень удивлены, если узнаете, что на самом деле я смею всё. Особенно по отношению к тем, кто бросает товарищей в бою.
— Честно говоря, мне просто надоело то, что там творилось, — процедил Вернер. — И мне кажется, что я был единственным здравомыслящим человеком в том бардаке!
— Тем хуже для вас, — и по его тону Вернер сразу понял, что этот раз он запомнит надолго. — Ведь ваше здравомыслие не спасло вас от плена, а кто в том, как вы выразились, бардаке, озаботился вашей судьбой и озаботится позже?
— Что вы имеете в виду? — вздрогнув, осведомился Вернер. От верёвки затекали кисти. Наручники определённо были лучшей идеей.
— О том, что вы здесь, знают немногие. Если вы исчезнете, то…
Улыбался Рамон всегда очень странно. За несколько лет Вернер уже успел изучить все его улыбки. Больше всего он ненавидел дежурную белозубую улыбку, прилагающуюся к образу импозантного и уверенного в себе Первого адмирала, на которого всегда можно положиться союзникам и вообще всему миру. Эта улыбка безжизненно блестела на встречах, конференциях и переговорах. Другая, менее широкая, но отчего-то более тёплая, предназначалась исключительно тем талигойцам и марикьяре, которые считались близкими друзьями Альмейды. Вернера он, разумеется, не удостоил ею ни разу. И последняя, которая зато предназначалась, как он хотел думать, только ему, была кривой и даже немного неловкой.
Страница 1 из 6
