Фандом: Гарри Поттер. Мы взрослеем, когда перестаем быть внуками…
Добавить в моё избранное
3 мин, 9 сек 65
Когда Доре было четыре года, она обожала бывать у бабушки Мэгги и дедушки Сэма. Во-первых, они никогда не называли ее Нимфадорой. Для бабушки она была Дора, а дедушка звал ее «цветик-разноцветик», и ей это ну просто очень нравилось! Во-вторых, тут можно было то, чего нельзя дома: валяться на диване и на полу с книжкой, бегать по лестнице и пробовать тесто, когда они пекли вместе с бабушкой булочки с корицей. И бабушка никогда не ругалась, если Дора разбивала что-нибудь! Она почему-то не чинила вещи «Репаро», дедушка их склеивал таким специальным клеем — и Доре даже разрешали помогать, да-да! Ну и в-третьих… Тут было столько всего волшебного! Хрупкая фарфоровая танцовщица на комоде. Старый папин велосипед, на котором дедушка учил ее кататься. Телевизор, показывающий всякие движущиеся картинки. Телефон с громким голосом, которого она научилась не бояться… Бабушка ахала и удивлялась, когда волосы Доры вдруг становились розовыми, а Дора искренне не понимала — чего тут странного? Еще там были дедушкин старый бинокль, в который так хорошо все видно, и высоко взлетающий змей, которого запускали соседские мальчишки, и Доре тоже дали подержать веревку — вот это чудеса! Тогда Дора еще не понимала, что не такая, как они…
Она поняла это в восемь лет, когда рассерженная мама соседского мальчишки, крепко держа ее за руку, ругалась с бабушкой Мэгги… Тогда Дора услышала про себя «ненормальная» и разревелась — она же не хотела, чтобы тот камень полетел прямо Рику в голову! Она просто рассердилась, когда он принялся ее дразнить за фиолетовые волосы. А так Рик ей даже нравился… Это был первый магический выброс Доры, и играть с детьми из близлежащих домов ей запретили. Да они и сами не очень-то рвались. Бабушка, чтобы утешить Дору, испекла целый противень овсяного печенья, а дедушка подарил ей фонарик и пообещал сводить на рыбалку. Дора стояла у окна, грызла печенье, смотрела, как Рик и остальные играют в шарики, и чувствовала себя ненормальной… Ущербной. Неправильной. Тогда она еще не знала, что ненормальные и неполноценные — как раз они, а не она.
Она узнала это в школе, когда хорошенькая, похожая на фарфоровую куколку, которая стояла на комоде у бабушки Мэгги, Эрика Беннет недовольно сморщила точеный носик, услышав рассказы Доры. «Магглы, — сказала она, и девчонки вокруг захихикали. — Нимфадора, твои бабушка с дедушкой — самые настоящие магглы. Как ты только соглашаешься к ним ездить?» Дора ничего не сказала тогда. А потом, когда ей уже исполнилось тринадцать, она ходила по домику бабушки Мэгги и дедушки Сэма и недоумевала — как ей могло тут нравиться? Все такое… жалкое, неволшебное. Маггловское! И посуду бабушка моет руками, а не заклинанием, как мама. И спиц самовяжущих у нее нету. А у дедушки дужка на очках приклеенная и отваливается! Дора впервые в жизни поссорилась тогда с бабушкой, наговорила дедушке всякого разного и закрылась в своей комнате. Даже заклинание нельзя на дверь наложить! Как вообще так можно? Как они так живут? Дора не чувствовала стыда, даже тогда, когда мама с папой ругали ее дома за грубость и высокомерие. Она же права, почему ей должно быть стыдно?
Стыдно ей стало потом. На похоронах. Она тогда уже закончила Хогвартс, умудрившись каким-то чудом сдать даже зелья, и училась на аврорских курсах… У дедушки прихватило сердце, и маггловская скорая не успела довезти его до больницы, а бабушка — ну, видимо, просто не захотела жить без него. И их похоронили вместе, на маггловском кладбище, зимой. Было холодно, у Доры мерзли руки, она прижималась к отцу и совершенно не могла плакать.
Заплакала она на следующий день, в опустевшей гостиной опустевшего маленького дома, где когда-то ей было так хорошо. Она стояла и смотрела на равнодушную фарфоровую куколку, которую очень боялась разбить в детстве и поэтому прикасалась к ней только кончиками пальцев. Дора, которую теперь все, кроме мамы, называли Тонкс, смахнула танцовщицу на пол. Когда замер последний отзвук от разлетевшихся по сторонам осколков, Тонкс вытерла слезы, изменила цвет волос на ярко-розовый и вышла, чтобы стать совсем взрослой.
Она поняла это в восемь лет, когда рассерженная мама соседского мальчишки, крепко держа ее за руку, ругалась с бабушкой Мэгги… Тогда Дора услышала про себя «ненормальная» и разревелась — она же не хотела, чтобы тот камень полетел прямо Рику в голову! Она просто рассердилась, когда он принялся ее дразнить за фиолетовые волосы. А так Рик ей даже нравился… Это был первый магический выброс Доры, и играть с детьми из близлежащих домов ей запретили. Да они и сами не очень-то рвались. Бабушка, чтобы утешить Дору, испекла целый противень овсяного печенья, а дедушка подарил ей фонарик и пообещал сводить на рыбалку. Дора стояла у окна, грызла печенье, смотрела, как Рик и остальные играют в шарики, и чувствовала себя ненормальной… Ущербной. Неправильной. Тогда она еще не знала, что ненормальные и неполноценные — как раз они, а не она.
Она узнала это в школе, когда хорошенькая, похожая на фарфоровую куколку, которая стояла на комоде у бабушки Мэгги, Эрика Беннет недовольно сморщила точеный носик, услышав рассказы Доры. «Магглы, — сказала она, и девчонки вокруг захихикали. — Нимфадора, твои бабушка с дедушкой — самые настоящие магглы. Как ты только соглашаешься к ним ездить?» Дора ничего не сказала тогда. А потом, когда ей уже исполнилось тринадцать, она ходила по домику бабушки Мэгги и дедушки Сэма и недоумевала — как ей могло тут нравиться? Все такое… жалкое, неволшебное. Маггловское! И посуду бабушка моет руками, а не заклинанием, как мама. И спиц самовяжущих у нее нету. А у дедушки дужка на очках приклеенная и отваливается! Дора впервые в жизни поссорилась тогда с бабушкой, наговорила дедушке всякого разного и закрылась в своей комнате. Даже заклинание нельзя на дверь наложить! Как вообще так можно? Как они так живут? Дора не чувствовала стыда, даже тогда, когда мама с папой ругали ее дома за грубость и высокомерие. Она же права, почему ей должно быть стыдно?
Стыдно ей стало потом. На похоронах. Она тогда уже закончила Хогвартс, умудрившись каким-то чудом сдать даже зелья, и училась на аврорских курсах… У дедушки прихватило сердце, и маггловская скорая не успела довезти его до больницы, а бабушка — ну, видимо, просто не захотела жить без него. И их похоронили вместе, на маггловском кладбище, зимой. Было холодно, у Доры мерзли руки, она прижималась к отцу и совершенно не могла плакать.
Заплакала она на следующий день, в опустевшей гостиной опустевшего маленького дома, где когда-то ей было так хорошо. Она стояла и смотрела на равнодушную фарфоровую куколку, которую очень боялась разбить в детстве и поэтому прикасалась к ней только кончиками пальцев. Дора, которую теперь все, кроме мамы, называли Тонкс, смахнула танцовщицу на пол. Когда замер последний отзвук от разлетевшихся по сторонам осколков, Тонкс вытерла слезы, изменила цвет волос на ярко-розовый и вышла, чтобы стать совсем взрослой.
