Фандом: Гарри Поттер. Кричер любит джаз. Кричер любит Армстронга. Кричер подпевает старческим надтреснутым голоском, безбожно фальшивит, конечно — он и сам это знает, — но кому какое дело, если никто не слышит? Кричеру сегодня шестьсот шестьдесят шесть.
Добавить в моё избранное
4 мин, 33 сек 166
Когда за хозяином закрываются двери, когда уходит он на работу, со стороны кажется, будто старого Кричера подменили.
Пропадает куда-то сутулость, распрямляются тощие плечи, пальцы приобретают удивительную для этаких сучков гибкость. Миг — и сброшено полотенце с гербом благороднейшего и древнейшего рода Блэк, и вот уже наполняется водой всех цветов радуги ванна, и шапка пены в ней такая огромная, что раскрасневшееся от горячей воды сморщенное личико домовика в ней напоминает подвяленную вишенку в облаке взбитых сливок.
Хрусткий щелчок пальцев — и со всех сторон льется музыка. Кричер любит джаз. Кричер любит Армстронга. Кричер подпевает старческим надтреснутым голоском, безбожно фальшивит, конечно — он и сам это знает, — но кому какое дело, если никто не слышит?
Go down, Moses, way down in Egypt land…
И подрагивают длинные уши в такт, и мыльная пена летит с них клочьями, и голосит старый домовик, потряхивая артритными коленками и подергивая ушами в такт ритму.
… tell old Pharaoh…
И вылезает из ванны, и растирает его летающее махровое полотенце досуха, а Кричер громко торжествующе гнусавит финальное:
—… to let my people GO!
Еще один щелчок — и пенное безумие исчезает, и никто, кроме безмолвного зеркала, — не волшебного: их не любит хозяин, — не остаётся свидетелем этих странных водных процедур.
После ванны, натянув уменьшенный магией шелковый халат на распаренное тело, идет Кричер в святая святых — на кухню, где варит кофе и пьет его неторопливо из крошечной фарфоровой чашечки. Кричер думает, что, если бы у него сегодня был именинный торт, на нем было бы ровно шестьсот шестьдесят шесть свечек. Взмах — и все они загораются, кружат под потолком, как в Большом зале Хогвартса. Кричер не любит сладкое — поэтому свечки левитируют. Им, как и эльфу, хорошо безо всякого торта.
Усмехается с портрета госпожа Вальбурга, когда салютует ей Кричер той самой чашечкой с фамильным девизом «Чистота крови навек», но не говорит ничего, лишь поправляет чепец. Кричер задергивает траченные молью портьеры, прикрывая портрет, гасит свечи и отправляет фарфор на полку — все должно быть на своих местах, даже гербовый сервиз. Особенно гербовый сервиз.
Старый Кричер меняет шёлковый халат на привычное полотенце и неспешно шествует в каморку, где хранит самые сокровенные реликвии: медальон с массивной цепью, чепец с шелковыми лентами и небольшую картонную коробку с затертыми от времени буквами «Baruffaldi. Since 1932».
Зажав ее под мышкой поудобнее, он шелкает пальцами и растворяется в воздухе.
— С днем рождения, Кричер, — доносится из-за портьер надтреснутое, немного печальное.
Кричер уже ничего не слышит.
Перед ним с невысокого холма открывается вид на Оттери-Сент Кечпоул.
— Я этта, только что закончил, — говорит лохматый великан, стягивая с ручищ перчатки из драконьей кожи. — Масло сменил, значится. Ну, и перебрал по мелочи.
— Надеюсь, Рубеус Хагрид не заливал сюда обычное моторное масло для маггловских повозок? Надеюсь, он запомнил, как Кричер говорил ему, что сцепление не сухое, — деловито сует свой длинный нос в канистру домовик, подставив под ноги коробку с «Баруффальди».
— Ыксперт, — ворчит себе под нос Хагрид. Рядом улыбается себе под нос Артур Уизли, чей сарай великан использовал в качестве мастерской. — Всё по инструкции делал.
Уизли деликатно удерживается от вопроса, давно ли Кричер стал разбираться в повозках презренных магглов, хотя Кричеру не так уж и сложно ответить. «С тех самых пор, как передумал завещать свою голову дому Блэк и прибивать ее за уши к стене», — сказал бы он, если бы кто-то его спросил. С тех самых пор, как начал иногда — сначала с опаской, позже — с возрастающим интересом — выбираться в мир магглов и перестал путать клининг с кёрлингом.
С тех самых пор, когда в его жизнь вошёл джаз.
Кричер чопорно кивает Артуру Уизли, прощается с великаном за руку — крошечная лапка в огромной ладони похожа на сучок, до того тонкими кажутся старческие узловатые пальцы.
— Баруфальдию свою покажи-то, — подмигивает Хагрид, и Кричер нехотя достает из коробки сделанный на заказ мотоциклетный шлем. Эксклюзив, малый размер, прорези для ушей — Кричеру не жаль было заложить хапугам из Гринготтса орден Мерлина третьей степени, принадлежащий Арктурусу Блэку.
— Баруффальди, — скрипит Кричер, любовно поглаживая идеально гладкую поверхность шлема.
Освобожденный от люльки «Ройал Энфилд», кажется, бил бы копытом, как молодой фестрал, но у него нет копыт — только кроссовая резина. Кричер гладит блестящие металлические детали мотоцикла, осматривает все, прежде чем усесться на обитую черной кожей сидушку. А потом запрыгивает, и мотор радостно ревёт, предвкушая приключения.
— Спасибо, — говорит Кричер растроганно.
Пропадает куда-то сутулость, распрямляются тощие плечи, пальцы приобретают удивительную для этаких сучков гибкость. Миг — и сброшено полотенце с гербом благороднейшего и древнейшего рода Блэк, и вот уже наполняется водой всех цветов радуги ванна, и шапка пены в ней такая огромная, что раскрасневшееся от горячей воды сморщенное личико домовика в ней напоминает подвяленную вишенку в облаке взбитых сливок.
Хрусткий щелчок пальцев — и со всех сторон льется музыка. Кричер любит джаз. Кричер любит Армстронга. Кричер подпевает старческим надтреснутым голоском, безбожно фальшивит, конечно — он и сам это знает, — но кому какое дело, если никто не слышит?
Go down, Moses, way down in Egypt land…
И подрагивают длинные уши в такт, и мыльная пена летит с них клочьями, и голосит старый домовик, потряхивая артритными коленками и подергивая ушами в такт ритму.
… tell old Pharaoh…
И вылезает из ванны, и растирает его летающее махровое полотенце досуха, а Кричер громко торжествующе гнусавит финальное:
—… to let my people GO!
Еще один щелчок — и пенное безумие исчезает, и никто, кроме безмолвного зеркала, — не волшебного: их не любит хозяин, — не остаётся свидетелем этих странных водных процедур.
После ванны, натянув уменьшенный магией шелковый халат на распаренное тело, идет Кричер в святая святых — на кухню, где варит кофе и пьет его неторопливо из крошечной фарфоровой чашечки. Кричер думает, что, если бы у него сегодня был именинный торт, на нем было бы ровно шестьсот шестьдесят шесть свечек. Взмах — и все они загораются, кружат под потолком, как в Большом зале Хогвартса. Кричер не любит сладкое — поэтому свечки левитируют. Им, как и эльфу, хорошо безо всякого торта.
Усмехается с портрета госпожа Вальбурга, когда салютует ей Кричер той самой чашечкой с фамильным девизом «Чистота крови навек», но не говорит ничего, лишь поправляет чепец. Кричер задергивает траченные молью портьеры, прикрывая портрет, гасит свечи и отправляет фарфор на полку — все должно быть на своих местах, даже гербовый сервиз. Особенно гербовый сервиз.
Старый Кричер меняет шёлковый халат на привычное полотенце и неспешно шествует в каморку, где хранит самые сокровенные реликвии: медальон с массивной цепью, чепец с шелковыми лентами и небольшую картонную коробку с затертыми от времени буквами «Baruffaldi. Since 1932».
Зажав ее под мышкой поудобнее, он шелкает пальцами и растворяется в воздухе.
— С днем рождения, Кричер, — доносится из-за портьер надтреснутое, немного печальное.
Кричер уже ничего не слышит.
Перед ним с невысокого холма открывается вид на Оттери-Сент Кечпоул.
— Я этта, только что закончил, — говорит лохматый великан, стягивая с ручищ перчатки из драконьей кожи. — Масло сменил, значится. Ну, и перебрал по мелочи.
— Надеюсь, Рубеус Хагрид не заливал сюда обычное моторное масло для маггловских повозок? Надеюсь, он запомнил, как Кричер говорил ему, что сцепление не сухое, — деловито сует свой длинный нос в канистру домовик, подставив под ноги коробку с «Баруффальди».
— Ыксперт, — ворчит себе под нос Хагрид. Рядом улыбается себе под нос Артур Уизли, чей сарай великан использовал в качестве мастерской. — Всё по инструкции делал.
Уизли деликатно удерживается от вопроса, давно ли Кричер стал разбираться в повозках презренных магглов, хотя Кричеру не так уж и сложно ответить. «С тех самых пор, как передумал завещать свою голову дому Блэк и прибивать ее за уши к стене», — сказал бы он, если бы кто-то его спросил. С тех самых пор, как начал иногда — сначала с опаской, позже — с возрастающим интересом — выбираться в мир магглов и перестал путать клининг с кёрлингом.
С тех самых пор, когда в его жизнь вошёл джаз.
Кричер чопорно кивает Артуру Уизли, прощается с великаном за руку — крошечная лапка в огромной ладони похожа на сучок, до того тонкими кажутся старческие узловатые пальцы.
— Баруфальдию свою покажи-то, — подмигивает Хагрид, и Кричер нехотя достает из коробки сделанный на заказ мотоциклетный шлем. Эксклюзив, малый размер, прорези для ушей — Кричеру не жаль было заложить хапугам из Гринготтса орден Мерлина третьей степени, принадлежащий Арктурусу Блэку.
— Баруффальди, — скрипит Кричер, любовно поглаживая идеально гладкую поверхность шлема.
Освобожденный от люльки «Ройал Энфилд», кажется, бил бы копытом, как молодой фестрал, но у него нет копыт — только кроссовая резина. Кричер гладит блестящие металлические детали мотоцикла, осматривает все, прежде чем усесться на обитую черной кожей сидушку. А потом запрыгивает, и мотор радостно ревёт, предвкушая приключения.
— Спасибо, — говорит Кричер растроганно.
Страница 1 из 2
