Таинство

— Я пытаюсь, — он сел на пятки, колени болели, кожа на пальцах была содрана. Чувства Эрика были заперты где-то глубоко внутри, но под самой поверхностью Чарльз ощутил истощение. — Ты устал.

— Я не могу спать, — голос Эрика надломился на последнем слове, хотя Чарльз уже знал, что это он является причиной его терзаний.

— Эрик…

— Все в порядке, — Эрик вошел в кухню, оставляя следы от ботинок на влаге свежевымытого пола. Дверь захлопнулась позади него.

В этот момент Чарльз испытал одно из своих наиболее ярких видений. Иногда он совершенно не понимал, что чувствует человек. Иногда же это было так, будто он в буквальном смысле видит сквозь сознание человека, смотрит его глазами. Сквозь сознание Эрика он увидел себя в его руках. В его постели. Имея превосходство в весе, Эрик овладевал Чарльзом, все еще одетым в церковные облачения, целенаправленно оскверняя его служение. Похотливая чувственность видения, злость Эрика не только на Чарльза, но и на саму церковь были пугающими и оскорбительными. Чарльз поднялся, прикладывая руку к ноющей спине и не понимая, как реагировать.

Но Эрик сказал только:

— Ты в порядке?

Несмотря на весь гнев и разочарование, забота Эрика о нем была сильнее. В который раз Чарльз восхитился тем даром, который имел — возможностью видеть тех внутренних демонов, с которыми борется человек. Это позволяло ему видеть смелость и поощрять те победы, которые иначе остались бы неизвестными.

— Это тяжелое время. Но да, я в порядке.

— Когда ты будешь знать по поводу Рима? — спросил Эрик. — Я просто должен знать… я хочу знать, когда это будет точно известно. Не более того.

Чарльз очень тщательно обдумывал, как правильно ответить. Эрик не торопил его. Они просто стояли там, вдыхая запах «Комета», металлическая мочалка все еще была зажата в ладони Чарльза.

Наконец он сказал:

— То, что произошло между нами, изменило меня. Я не поеду в Рим или куда-либо еще на временное назначение. Или я буду просить о постоянном переводе, куда-то очень далеко, или я откажусь от сана священника.

В глазах Эрика было столько надежды, сколько и мужества, понадобившегося ему, чтобы сказать:

— Быть священником значит для тебя все.

— Должно значить. И значило, — Чарльз вздохнул. — Быть священником значит для меня больше, чем что бы то ни было. Но с некоторых пор это не значит для меня все. А должно быть так, иначе это бессмысленно.

— Я не хотел отбирать это у тебя.

— Я знаю. И я хочу быть с тобой честным — что бы я ни решил, какой бы путь я ни выбрал, это решение будет основано только на моих отношениях с Богом и его церковью. Ты не должен винить себя. Это никоим образом не связано с тобой.

— Нет, — голос Эрика был тихим, взгляд пристальным. — Я связан с тобой.

Чарльз вновь ощутил ту же безумную, эгоистичную радость.

— А я с тобой, — прошептал он. — Но моя любовь к Господу должна направить меня.

Эрик кивнул, принимая это. Какое великодушие нужно иметь, какую бескорыстную любовь испытывать, чтобы вот так принять суждения другой церкви? И все это ради Чарльза.

— Тебе понадобится время.

— Да. Я буду здесь, конечно, но мне лучше не приходить в твою квартиру, — какое-то время, почти сказал он, но вовремя одернул себя.

— Значит, шахматы в парке. Я имею ввиду, когда ты будешь готов.

Чарльз кивнул.

— Я подразумевал именно это, когда сказал, что мы еще не закончили игру.

— Извини, что был груб тогда, наверху.

— Ты не должен извиняться передо мной. Ведь это именно я все усложнил. И я ненавижу себя за то, что сделал тебе больно.

Но Эрик покачал головой.

— Эта боль стоит того, чтобы знать, что ты беспокоишься обо мне. Всего лишь знать.

Чарльз не мог уснуть. Его мучило великодушие Эрика и тот контраст, который оно составляло чудовищному эгоизму, который, похоже, захватил его самого. Он ранил Эрика, украл поцелуй и теперь размышлял о том, чтобы покинуть служение — не только церковь, которая справится и без него, но также тех людей, которым он ежедневно оказывал помощь. И хотя он всегда знал, что слаб и подвержен ошибкам, как и любой другой человек, столкнуться с доказательством этого было неприятно.

Это, конечно, подчеркивало необходимость обета целомудрия. Чарльз должен был посвятить свою жизнь прихожанам и всем нуждающимся, с равной преданностью заботясь о каждой отдельной душе. А это невозможно сделать, когда одно имя замирает непроизнесенным на его губах, когда один образ просвечивает сквозь все, что он видит вокруг себя. Разве это не является достаточным доказательством того, что он сбился с пути?

Чарльз попросил редкий выходной, который получил явно благодаря некоторому вмешательству отца Джерома.