Фандом: Гарри Поттер. Порой даже самый страшный зверь заслуживает понимания и тепла…
Добавить в моё избранное
25 мин, 20 сек 442
— В Хогвартсе, перед самой битвой, мы спустились в Тайную комнату за клыками василиска, — голос ее на миг дрогнул, — я не знала, выживем ли мы… И хотела использовать этот, может быть, последний для нас обоих шанс. Мы хотели быть вместе, но потеряли напрасно так много времени. Рон меня понял… Он вообще умел понимать.
— Мамочка, смотри! — у столика возникла Ронни с устрашающих размеров мороженым, политым растопленным шоколадом.
— Ты не лопнешь? — засмеялась Грейнджер, помогая дочке усестся на стул.
— Если лопну и мороженое вывалится, ты купишь мне другое, — с детской непосредственностью заявила девочка и уставилась на меня. — Ты чего смеешься? Мама, Люциус меня дразнит!
Спустя полчаса я вернулся в магазин. Ронни обняла меня на прощание и пообещала зайти завтра, когда мама будет ждать книгу. Обеденное время как раз закончилось, и потянулись покупатели. За день я продал двух жаб, одного кролика и шестилапку, хотелось бы надеяться, ту самую, что весь день показывала мне фиги.
Рабочий день подошел к концу, но впервые в жизни домой меня не тянуло. Утренняя встреча торчала в груди раскаленным ножом, который словно кто-то поворачивал вокруг своей оси. Я стоял у закрытых дверей магазина, не в силах сдвинуться с места, а перед глазами снова и снова возникала счастливая улыбка и два каштановых хвостика. Откуда-то из глубины сознания всплыли слова: «Я тоже все еще жду своего папу!» Внезапно я понял, куда хочу пойти.
Вид кладбища, пусть даже такого ухоженного и аккуратного, как Лондонское, всегда производило на меня гнетущее впечатление. Мраморные белые плиты с врезанными фотографиями, ажурная ограда, увитая плющом и всепоглощающее горе и уныние, пропитавшее каждый глоток здешнего воздуха. Я быстро пересекаю кладбище, двигаясь в ту сторону, что скрыта от маггловских глаз. Ту, где хоронят волшебников…
Могила Героя войны украшена роскошным памятником, в верхнюю часть которого вставлен Орден Мерлина. Чуть ниже — фото. Господи, ему здесь не больше пятнадцати, совсем ребенок… Медленно наклоняюсь и кладу четыре лилии на холодный мрамор.
— Это последнее место, куда я мог прийти по собственной воле, — тихо шепчу я, опускаясь на траву, — но не прийти не мог…
Он, улыбаясь, смотрит на меня с фотографии, и в его глазах мне чудится мимолетный проблеск обиды, но какой-то странной, словно он обижен не на меня, а на себя… За то, что ушел… За то, что оставил… За то, что его нет рядом… Я долго вглядываюсь в них, пытаясь уловить осуждение или гнев, но ничего похожего так и не замечаю. Жаль, мне стало бы легче.
— Я не могу сказать ей, — мне кажется, я говорю это себе, а не ему, но оправдаться перед камнем проще, чем перед собственной, истерзанной душой, — она возненавидит меня, а я уже успел устать от ненависти… Нет, я это переживу, а как же она?
— Она пережила это уже давно, и продолжала переживать снова и снова на протяжении пяти лет, — голос за спиной дрожит и слова с трудом прорываются сквозь всхлипы, — не все же могут ненавидеть вечно…
Я поднимаюсь на ноги, делаю шаг назад и, резко обернувшись, прижимаю ее к себе. Она рыдает навзрыд, отчаянно всхлипывая, и моя мантия промокает под ее лицом, спрятанным у меня на груди. Кажется, это длится вечно, но постепенно она перестает вздрагивать и затихает, хотя и по-прежнему не поднимает головы, чему я откровенно рад. Лезу в карман, достаю платок и вкладываю в ее руку.
Она отрывисто кивает и быстро вытирает глаза. Я слегка ослабляю хватку, чтобы она смогла отстраниться, если захочет, и, видимо, она понимает, потому что быстро отворачивается, продолжая тереть глаза.
— Мне нечего вам сказать, мисс Грейнджер, — вздохнув, тихо говорю я. — Я все равно не смогу подобрать слов, чтобы хоть как-то оправдаться.
— У вас будет время, — шепчет она, но видит Бог, лучше бы кричала, — я подожду…
— Вас проводить? — аристократическое воспитание или просто мозги в Азкабане простудил? — Уже поздно…
Она поворачивается и в упор смотрит на меня, словно ожидает насмешки, и мне снова горько, как и пять минут назад, когда я не обнаружил осуждения в глазах Уизли, потому что в ее глазах его тоже нет.
— Хотите чашку кофе, мистер Малфой? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, не спеша разворачивается и идет прочь.
Если бы она так же спокойно сказала «Авада Кедавра», я бы понял. Но как реагировать на это? Что там говорил Азкабанский психолог? Отрицанием проблему не решишь? Впрочем, тогда казалось, что проблем у меня нет. Ладно, начнем с отрицания, то есть с отрицания его самого, как такового.
— Не откажусь, мисс Грейнджер, — я быстро шагаю вслед за ней. В конце концов, у меня будет время на то, чтобы подобрать слова.
— Мамочка, смотри! — у столика возникла Ронни с устрашающих размеров мороженым, политым растопленным шоколадом.
— Ты не лопнешь? — засмеялась Грейнджер, помогая дочке усестся на стул.
— Если лопну и мороженое вывалится, ты купишь мне другое, — с детской непосредственностью заявила девочка и уставилась на меня. — Ты чего смеешься? Мама, Люциус меня дразнит!
Спустя полчаса я вернулся в магазин. Ронни обняла меня на прощание и пообещала зайти завтра, когда мама будет ждать книгу. Обеденное время как раз закончилось, и потянулись покупатели. За день я продал двух жаб, одного кролика и шестилапку, хотелось бы надеяться, ту самую, что весь день показывала мне фиги.
Рабочий день подошел к концу, но впервые в жизни домой меня не тянуло. Утренняя встреча торчала в груди раскаленным ножом, который словно кто-то поворачивал вокруг своей оси. Я стоял у закрытых дверей магазина, не в силах сдвинуться с места, а перед глазами снова и снова возникала счастливая улыбка и два каштановых хвостика. Откуда-то из глубины сознания всплыли слова: «Я тоже все еще жду своего папу!» Внезапно я понял, куда хочу пойти.
Вид кладбища, пусть даже такого ухоженного и аккуратного, как Лондонское, всегда производило на меня гнетущее впечатление. Мраморные белые плиты с врезанными фотографиями, ажурная ограда, увитая плющом и всепоглощающее горе и уныние, пропитавшее каждый глоток здешнего воздуха. Я быстро пересекаю кладбище, двигаясь в ту сторону, что скрыта от маггловских глаз. Ту, где хоронят волшебников…
Могила Героя войны украшена роскошным памятником, в верхнюю часть которого вставлен Орден Мерлина. Чуть ниже — фото. Господи, ему здесь не больше пятнадцати, совсем ребенок… Медленно наклоняюсь и кладу четыре лилии на холодный мрамор.
— Это последнее место, куда я мог прийти по собственной воле, — тихо шепчу я, опускаясь на траву, — но не прийти не мог…
Он, улыбаясь, смотрит на меня с фотографии, и в его глазах мне чудится мимолетный проблеск обиды, но какой-то странной, словно он обижен не на меня, а на себя… За то, что ушел… За то, что оставил… За то, что его нет рядом… Я долго вглядываюсь в них, пытаясь уловить осуждение или гнев, но ничего похожего так и не замечаю. Жаль, мне стало бы легче.
— Я не могу сказать ей, — мне кажется, я говорю это себе, а не ему, но оправдаться перед камнем проще, чем перед собственной, истерзанной душой, — она возненавидит меня, а я уже успел устать от ненависти… Нет, я это переживу, а как же она?
— Она пережила это уже давно, и продолжала переживать снова и снова на протяжении пяти лет, — голос за спиной дрожит и слова с трудом прорываются сквозь всхлипы, — не все же могут ненавидеть вечно…
Я поднимаюсь на ноги, делаю шаг назад и, резко обернувшись, прижимаю ее к себе. Она рыдает навзрыд, отчаянно всхлипывая, и моя мантия промокает под ее лицом, спрятанным у меня на груди. Кажется, это длится вечно, но постепенно она перестает вздрагивать и затихает, хотя и по-прежнему не поднимает головы, чему я откровенно рад. Лезу в карман, достаю платок и вкладываю в ее руку.
Она отрывисто кивает и быстро вытирает глаза. Я слегка ослабляю хватку, чтобы она смогла отстраниться, если захочет, и, видимо, она понимает, потому что быстро отворачивается, продолжая тереть глаза.
— Мне нечего вам сказать, мисс Грейнджер, — вздохнув, тихо говорю я. — Я все равно не смогу подобрать слов, чтобы хоть как-то оправдаться.
— У вас будет время, — шепчет она, но видит Бог, лучше бы кричала, — я подожду…
— Вас проводить? — аристократическое воспитание или просто мозги в Азкабане простудил? — Уже поздно…
Она поворачивается и в упор смотрит на меня, словно ожидает насмешки, и мне снова горько, как и пять минут назад, когда я не обнаружил осуждения в глазах Уизли, потому что в ее глазах его тоже нет.
— Хотите чашку кофе, мистер Малфой? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, не спеша разворачивается и идет прочь.
Если бы она так же спокойно сказала «Авада Кедавра», я бы понял. Но как реагировать на это? Что там говорил Азкабанский психолог? Отрицанием проблему не решишь? Впрочем, тогда казалось, что проблем у меня нет. Ладно, начнем с отрицания, то есть с отрицания его самого, как такового.
— Не откажусь, мисс Грейнджер, — я быстро шагаю вслед за ней. В конце концов, у меня будет время на то, чтобы подобрать слова.
Страница 7 из 7
