Все наши тени

— А там же, — Фома кивнул куда-то в сторону, имея в виду зону, поднялся и пошел к мангалу. — О, готово уже. Говорю же, меня с работ поснимали. Кому нужно, чтобы я там загнулся? Явно не вертухаям. Ну вот я по книгам и учился, понемногу. Да разве это «умею рисовать»? Так, халтура.

Я был с ним не согласен. Конечно, я мало что понимал, но его работа в церкви мне очень понравилась.

— Не могу пока продолжать, — он вернулся, поставил на стол две треснутые, но чистые тарелки с шашлыком. — Желудок опять. Но это мне можно, это курица. Ладно, — он вздохнул, — мне нельзя. Но ради тебя, вот. Будь здоров.

Чокаться нам было нечем, но я в ответ тоже пожелал ему здоровья. Становилось все чудесатее и чудесатее… И курица оказалась вкусной. Почти без соли, только с приправами вроде укропа, но то ли способ приготовления был оригинален, то ли у Фомы руки росли откуда надо — мне кулинария не давалась, я даже пельмени мог испортить. Как бы голоден я ни был, но отдавал себе отчет: дело не в том, что я готов сожрать протухшего слона. Так что Фому я благодарил от души.

— А ты горазд лопать, — снисходительно заметил он, наливая мне чай. Я с сомнением отпил, но Фома и тут не подвел. Правда, пахло из чашки немного странно.

— Да это травы монастырские, — хмыкнул Фома, усмотрев на моем лице подозрительное выражение. — Говорил же тебе — я завязал. Не дурак же я тебя подсаживать.

С этим я мог бы и поспорить, но было лень.

— Значит, ты теперь решил тут остаться? — Я сомневался, что бывших заключенных о подобном расспрашивать можно, но Фома был настроен мирно, и я наивно рассчитывал, что какой-то мой нетактичный вопрос не превратит его в зверя. — При церкви?

— Решил, — кивнул он. — Хорошо тут. И на старое не тянет, и вообще. Понимаешь, я тут вдруг стал кому-то по настоящему нужен.

Я вопросительно посмотрел на него. О жизни гопников я не знал ничего, но мне всегда казалось, что это все же некая дружба… «на районе». Может быть, это было не так.

— Сначала на меня косились, конечно. Я же прошлое свое не скрывал. Но и отец Сергий ко мне хорошо отнесся, храм доверил, а за ним и остальные. Кому что починить, деревенские вообще народ крепкий, но здесь ведь и стариков полно, я имею в виду — кому за девяносто. Приготовить себе еду могут, а вот свинью зарезать — это уже извини…

При этих словах я чуть не поперхнулся.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Фома. — Это же деревня. Ага, первый раз страшно было. Хорошо, дед сам на ферме когда-то работал, руководил, без него бы не справился.

— И не жалко тебе свинью было? — с любопытством спросил я. — Она же живая.

— Жалко, конечно, — пожал плечами Фома. — Так людям есть тоже надо. Она вон деду на половину сытой зимы. А так… знаешь, человека бить легче.

И так сверкнули у него глаза, что я опешил. На меня смотрел уже не добродушный парень с внешностью типичного гопника, а настоящий гопник — злобный, жестокий, сознающий превосходство, власть и силу. Тогда, когда я застал его с иконами и обвинил в воровстве, в нем не было этого зла.

— Просто так никого не бил, — серьезно сказал Фома. — Первый раз избил дилера, когда узнал, что тот возле школы крутится. Поймал и избил. Сильно. Моя территория, — судя по всему, он хотел выматериться, но сдержался. — Не потому, что я сам толкал, ты что. Нет. Просто…

— Я понял, — я сглотнул. Фома, оказывается, был авторитетом. — Там дети. — Я вспомнил, что он сказал об умершем от наркотиков брате.

— Своих колотил. Тоже за дело. Кто у старушки сумку отожмет. Ты пойми, нельзя же скотиной быть. Ну пугани феечку, отожми у нее мобилу. Она не помрет, папик новую купит. Фраера какого грабани. Но старушку! Это какой конченой тварью надо быть, чтобы на старого человека? Она, может быть, воевала, у станка стояла, окопы рыла, а ты, мразь…

Фома сжал кулаки. Руки у него были большие и сильные, и бил он, наверное, тоже неслабо. И чувство справедливости у него тоже было — своеобразное.

— Ну, это все проходило так, без последствий… Тебя учат — а ты учись. А тогда, за что взяли… В общем, соседка у нас была. Обычная, каких много. Муж ее здорово лупил, скорую вызывали. Причем бил — ну так, ни за что. А если разобраться — за что вообще ее бить-то? Что младенца не кормит или там на улицу его выгнала, это я понимаю. А остальное? Ну… как-то он ее прямо на улице избивать начал. В кровь. А все собрались и стоят, смотрят. Дело семейное, да? Мужик бабу учит, а ты не лезь. А я вот полез.

Фома опять сжал кулаки. Мне показалось, что у него что-то личное, но я ошибся.

— Знаешь, если бы отец так мать мою бил, я бы и отца избил, честно. Он ее бил, ногами, представляешь, а она лежит, лицо и живот закрывает, и плачет. Беззвучно. Не кричит, ничего. Ну я и…

Он замолчал, а я представил себя на его месте. Вмешался бы? Позвонил бы в полицию? Да, возможно, но то я, а то Фома.