Фандом: Ориджиналы. Журналист из меня не вышел, дипломом универа все и ограничилось. Я искренне считал, что получил образование — и ладно, но оказалось, что за столько лет просто не попадалось мне по-настоящему интересных историй. Вот так я в это странное дело и влез по самые уши…
Добавить в моё избранное
126 мин, 19 сек 1308
Конечно, из мужчин там мало кто оставался, все на фронт ушли, а кто не ушел — старики да подростки, подались в партизаны. Из нашей тоже, но оттуда больше, почитай, весь отряд поначалу из дьяконовских был. Немцам житья не давали, да и неудивительно, в лесах наших болота, а Кондрат-одноногий, командир, как раз егерем был, вот он на болотах лагерем всех и поставил. Немцы ходили, искали, а до партизан добраться никак не могли. Ну, вот с Дьяконовки немцы и начали…
Баба Лиза помрачнела, будто сгорбилась, постарела. Я слушал, боясь пошевелиться. Я тоже смотрел фильмы о войне, восхищался героизмом наших солдат, но почти никогда не вникал, что было за линией фронта. Не знал, что было в тылу. А там ведь тоже шла война… Другая, но война.
— Запах потом неделю стоял. И крики. Далеко это было, а мы их слышали. Может, не когда люди горели, а потом уже, когда все кончилось. — Она подняла голову, посмотрела на меня странно пустыми глазами. Может быть, так она прятала боль. — Ты не думай, что раз я материалистка, то в такое не верю. Поверишь, когда услышишь… И детский плач. Туда теперь никто и не ходит, говорят, что до сих пор люди кричат… Дети кричат. И матери кричат еще громче, чтобы не слышать крики своих детей… Мать тогда всю ночь надо мной прорыдала. Боялась, что немцы уже не остановятся. И отправить куда бы хотела, да только куда, наши прошли давно, кругом леса да немцы, а партизанам зачем ребенок… Вот, видишь как, — вздохнула она. — Как фильмы да книжки, там дети малые наравне со взрослыми воюют. А на деле-то они — одна помеха. Так-то…
Она замолчала. На стене тихо тикали ходики, а я ждал, понимая, что это только начало истории.
— На самом деле наш, партизанский, у немцев был.
— Тот самый офицер, который пострелял конвойных? — удивился я. Впрочем… подобные случаи мне попадались. — У которого мать повесили?
— Нет, — ответила баба Лиза. — Хотя — как нет, может, и он тоже был, только мы об этом не знали. Другой. Был такой Серафим, каратель. Он в Дьяконовке людей и пожег со своей командой. Говорили, лично дома поджигал, а потом и сарай. А до того — оброки собирал.
— Да как такое вообще возможно? — не выдержал я. — Как мог партизан, наш, свой, русский… в смысле советский, как он мог подобное сделать?
— А это для всей деревни загадка, — недобро усмехнулась баба Лиза. — Потому как история странная, не верили в нее наши. Была у этого Серафима любовь — цыганка, Зоя. Мать ее в наших краях после революции оказалась, болела сильно, от табора отстала, так бабы наши ее выходили. Серафим по этой Зое сох… красивая она была. Росла без отца, а потом и без матери, но бойкая была, всеми парнишками верховодила. С Серафимом они в школе вместе учились, дружили даже, да потом разошлись. Подбивала Зойка всех ребят после школы в Испанию ехать, а Серафим нехорошее сказал, вот и Зойка на него и взъелась, куркуль, мол, трусливый. Зоя потом за паренька из Дьяконовки вышла, дочь у них родилась перед самой войной. Им тогда лет двадцать всем было. Ну, а как война началась, муж-то Зоин, понятное дело, сразу на фронт ушел, а Серафим, видать, дезертировал — и к немцам. Пришел уже с ними, полицай, весь из себя важный. И вот как случилось, а как немцы пришли, Зоя из Дьяконовки перебралась опять к нам, в дом родительский.
Что-то засвербило у меня в голове, но так нехотя, что я и не понял, но на всякий случай спросил:
— Так она здесь жила, выходит? И дом ее уцелел?
— Да где там, — махнула рукой баба Лиза. — Дом-то их вон, где нонче старые сараи, стоял. Так его еще при Хрущеве сломали, сельпо собирались строить да школу. Какой там дом, когда старая Митрофановна, которая Зойкину мать лечила, еще в двадцатых годах померла, а отец Зойкин, пришлый, только вон ее и заделал да дальше колхозы пошел поднимать, так и сгинул. Дом, он руки требует. Но во время войны стоял, и хорошо стоял, и потом уже говорили, что была та Зоя партизанской связной. Но врать не буду: не знаю. На руках у нее дочь малая была, какие партизаны. Скорее всего, уговорили ее дьяконовские подальше уйти, все же могли фрицы доискаться, что она цыганка, а сам знаешь, с цыганами да евреями разговор у них был короткий. Тьфу, гады.
Лицо бабы Лизы скривилось, а я подумал, что в местах, где война прошлась напалмом, эта ненависть никогда не умрет. И я не мог никого упрекнуть в этом.
— Серафим сюда часто с немцами приходил. К Зое заглядывал, предлагал бежать, одной ли, с ребенком, не знаю, а может, и с ним, но ребенка она, понятное дело, не бросила бы. Но она отказалась. Так-то она на цыганку была не похожа — рыжая, высокая, только что пела хорошо, так что с того, мы тут все певучие. Вытолкала она Серафима взашей с крыльца, и чуть на нее уже дружки серафимовы автоматы не наставили, но тут офицер немецкий на них накричал, мол, вэг отсюда, пошли прочь. Немец по-нашему не разумел, а полицаев своих Серафим за дверью оставил.
Баба Лиза помрачнела, будто сгорбилась, постарела. Я слушал, боясь пошевелиться. Я тоже смотрел фильмы о войне, восхищался героизмом наших солдат, но почти никогда не вникал, что было за линией фронта. Не знал, что было в тылу. А там ведь тоже шла война… Другая, но война.
— Запах потом неделю стоял. И крики. Далеко это было, а мы их слышали. Может, не когда люди горели, а потом уже, когда все кончилось. — Она подняла голову, посмотрела на меня странно пустыми глазами. Может быть, так она прятала боль. — Ты не думай, что раз я материалистка, то в такое не верю. Поверишь, когда услышишь… И детский плач. Туда теперь никто и не ходит, говорят, что до сих пор люди кричат… Дети кричат. И матери кричат еще громче, чтобы не слышать крики своих детей… Мать тогда всю ночь надо мной прорыдала. Боялась, что немцы уже не остановятся. И отправить куда бы хотела, да только куда, наши прошли давно, кругом леса да немцы, а партизанам зачем ребенок… Вот, видишь как, — вздохнула она. — Как фильмы да книжки, там дети малые наравне со взрослыми воюют. А на деле-то они — одна помеха. Так-то…
Она замолчала. На стене тихо тикали ходики, а я ждал, понимая, что это только начало истории.
— На самом деле наш, партизанский, у немцев был.
— Тот самый офицер, который пострелял конвойных? — удивился я. Впрочем… подобные случаи мне попадались. — У которого мать повесили?
— Нет, — ответила баба Лиза. — Хотя — как нет, может, и он тоже был, только мы об этом не знали. Другой. Был такой Серафим, каратель. Он в Дьяконовке людей и пожег со своей командой. Говорили, лично дома поджигал, а потом и сарай. А до того — оброки собирал.
— Да как такое вообще возможно? — не выдержал я. — Как мог партизан, наш, свой, русский… в смысле советский, как он мог подобное сделать?
— А это для всей деревни загадка, — недобро усмехнулась баба Лиза. — Потому как история странная, не верили в нее наши. Была у этого Серафима любовь — цыганка, Зоя. Мать ее в наших краях после революции оказалась, болела сильно, от табора отстала, так бабы наши ее выходили. Серафим по этой Зое сох… красивая она была. Росла без отца, а потом и без матери, но бойкая была, всеми парнишками верховодила. С Серафимом они в школе вместе учились, дружили даже, да потом разошлись. Подбивала Зойка всех ребят после школы в Испанию ехать, а Серафим нехорошее сказал, вот и Зойка на него и взъелась, куркуль, мол, трусливый. Зоя потом за паренька из Дьяконовки вышла, дочь у них родилась перед самой войной. Им тогда лет двадцать всем было. Ну, а как война началась, муж-то Зоин, понятное дело, сразу на фронт ушел, а Серафим, видать, дезертировал — и к немцам. Пришел уже с ними, полицай, весь из себя важный. И вот как случилось, а как немцы пришли, Зоя из Дьяконовки перебралась опять к нам, в дом родительский.
Что-то засвербило у меня в голове, но так нехотя, что я и не понял, но на всякий случай спросил:
— Так она здесь жила, выходит? И дом ее уцелел?
— Да где там, — махнула рукой баба Лиза. — Дом-то их вон, где нонче старые сараи, стоял. Так его еще при Хрущеве сломали, сельпо собирались строить да школу. Какой там дом, когда старая Митрофановна, которая Зойкину мать лечила, еще в двадцатых годах померла, а отец Зойкин, пришлый, только вон ее и заделал да дальше колхозы пошел поднимать, так и сгинул. Дом, он руки требует. Но во время войны стоял, и хорошо стоял, и потом уже говорили, что была та Зоя партизанской связной. Но врать не буду: не знаю. На руках у нее дочь малая была, какие партизаны. Скорее всего, уговорили ее дьяконовские подальше уйти, все же могли фрицы доискаться, что она цыганка, а сам знаешь, с цыганами да евреями разговор у них был короткий. Тьфу, гады.
Лицо бабы Лизы скривилось, а я подумал, что в местах, где война прошлась напалмом, эта ненависть никогда не умрет. И я не мог никого упрекнуть в этом.
— Серафим сюда часто с немцами приходил. К Зое заглядывал, предлагал бежать, одной ли, с ребенком, не знаю, а может, и с ним, но ребенка она, понятное дело, не бросила бы. Но она отказалась. Так-то она на цыганку была не похожа — рыжая, высокая, только что пела хорошо, так что с того, мы тут все певучие. Вытолкала она Серафима взашей с крыльца, и чуть на нее уже дружки серафимовы автоматы не наставили, но тут офицер немецкий на них накричал, мол, вэг отсюда, пошли прочь. Немец по-нашему не разумел, а полицаев своих Серафим за дверью оставил.
Страница 22 из 33
