Фандом: Ориджиналы. Журналист из меня не вышел, дипломом универа все и ограничилось. Я искренне считал, что получил образование — и ладно, но оказалось, что за столько лет просто не попадалось мне по-настоящему интересных историй. Вот так я в это странное дело и влез по самые уши…
Добавить в моё избранное
126 мин, 19 сек 1309
Видели все только, как Серафима гнали поганой метлой, что уж подумали, кто ведает.
Баба Лиза опять замолчала. Видно было, что памятью она вернулась на много лет назад, когда в этих краях не было мирного неба, когда каждый встреченный человек мог оказаться спасением или смертью, когда доверять нельзя было никому — и каждый миг мог стать последним. Когда под ногами горела израненная родная земля, а рядом заживо горели израненные родные люди.
— Серафим люто зверствовал. То ли Зоя не знала об этом, хотя — как у нас можно не знать? Старика забил в Белоселье. Людей в Германию угонял. А Зою не трогали! — баба Лиза поморщилась каким-то своим мыслям. — Так после войны уже, когда стало известно, что Серафим с партизанами был, и говорили, что он, мол, ее потому у коменданта и выпросил, что нужна она была ему как связная…
Мне это показалось довольно сомнительным.
— И комендант его так послушал? — недоверчиво спросил я. — Он же там, у немцев, был никто. Обычный полицай.
Баба Лиза только плечами пожала. Я молчал и пытался себе представить — как бы я смог тогда жить. Ушел бы на фронт? Да, наверное. На фронте было понятнее: там — враг, тут — свои. А в немецком тылу? Немец, запретивший полицаям стрелять в беззащитную женщину, и партизан, недрогнувшей рукой поднесший к закрытой двери пылающий факел. Или — через час этот немец и отдал приказ поджигать, а партизану уже ничего другого не оставалось?
И все-таки я не мог понять до конца…
— А вы говорили, что переводчицу Ермолину подозревали, помните?
— Как не помнить, — усмехнулась баба Лиза. — Ты чай-то пей, остал ведь уже. — И я спохватился, что так и сижу, застыв с чашкой. — Как не подозревать, когда Кондрат ее мужу покойному родным дядькой был?
«Скоро за мной придут, сколько и где бы я ни пряталась, и я не скажу ни слова в свое оправдание, потому что моя вина. Я готова принять наказание, я не смогла никого спасти…» — вспомнил я.
— А что с этим Кондратом случилось? — вырвалось у меня.
— Погиб он, — спокойно сказала баба Лиза. — В бою и погиб. Он же был одноногий. Наши отходили в лес, а он понимал, что их только задержит. На засаду они тогда, кажется, нарвались.
Я сосредоточенно думал. Все больше фактов, пусть больше и похожих на слухи, говорили о том, что переводчица Ермолина была партизанкой, и дядя ее покойного мужа в самом деле оставался единственным, кто мог это подтвердить. «Нет никого, кто вступился бы за меня, и нет никого, кто сказал бы правду, поэтому я буду молчать, пусть меня давит только лишь презрение, но не вина. Я вынесу ненависть, я не вынесу лжи». Не о Кондрате ли она писала Заюшке? И ведь если подумать, то сведений у нее в самом деле могло быть куда больше, чем у простого карателя, и каких сведений, ведь она понимала все, что говорят фашисты между собой.
— А с Ермолиной что потом стало?
Я был готов получить ответ, хотя и догадывался, что он очевиден.
— Да ничего. Как немцы стали уходить, она здесь осталась. Заперлась в своем доме, а потом исчезла. Сбежала. Никто и не видел, как. Ушла, наверное, незамеченной, пока наши не появились. Думаю, немцам она была уже не нужна.
Я еще помнил про пропавшую икону, пусть голова моя и была уже на грани взрыва.
— А в доме ее что-нибудь осталось?
— Да что там останется? — удивилась баба Лиза. — Как поняли, что ее нет, в дом сразу наши-то прибежали. Нет, ничего. Как у всех. Не больно-то она нажилась на фрицевских харчах.
Это ничего не доказывало: Ермолина могла сбежать с единственной ценной вещью. Но куда она ее дела потом? Закопала? Далеко она с этой иконой уйти не могла, а копать где-то рядом было рискованно: могли заметить, могли найти. Продала? Но кому?
Баба Лиза встала, потянулась. Будто стряхнула с себя воспоминания и снова помолодела, став боевой и крепенькой бабушкой. Но я был не готов закончить разговор, как бы ни чувствовал себя при этом неловко.
— А потом Ермолина вернулась, да? После войны?
— Да уже при Горбачеве, — махнула рукой баба Лиза. — Так и жила одиночкой, мы ее почти и не видели. А и кто остался-то, одни старики, в войну я из них самой старшей была, прочие ничего не помнили. Пойду я на боковую, — объявила она. — И то с тобой припозднилась, завтра бы не проспать.
— Простите, — искренне сказал я. — Я больше не буду так сильно… задерживаться. Только еще один вопрос… Про Серафима. С ним что стало?
— А! — воскликнула баба Лиза. — Ты чашку-то тогда сам убери, куда, уже знаешь. Серафима свои же и застрелили. Немцы то есть. Новый комендант приехал — и его того. Вызвал к себе, а потом Серафима вперед ногами и вынесли. Что уж там комендант узнал про него, от кого — неизвестно.
— А почему решили, что Серафим и есть партизанский связной? — с сомнением спросил я. — Ну, то есть… О нем кто-то знал, кроме Кондрата?
— А как же.
Баба Лиза опять замолчала. Видно было, что памятью она вернулась на много лет назад, когда в этих краях не было мирного неба, когда каждый встреченный человек мог оказаться спасением или смертью, когда доверять нельзя было никому — и каждый миг мог стать последним. Когда под ногами горела израненная родная земля, а рядом заживо горели израненные родные люди.
— Серафим люто зверствовал. То ли Зоя не знала об этом, хотя — как у нас можно не знать? Старика забил в Белоселье. Людей в Германию угонял. А Зою не трогали! — баба Лиза поморщилась каким-то своим мыслям. — Так после войны уже, когда стало известно, что Серафим с партизанами был, и говорили, что он, мол, ее потому у коменданта и выпросил, что нужна она была ему как связная…
Мне это показалось довольно сомнительным.
— И комендант его так послушал? — недоверчиво спросил я. — Он же там, у немцев, был никто. Обычный полицай.
Баба Лиза только плечами пожала. Я молчал и пытался себе представить — как бы я смог тогда жить. Ушел бы на фронт? Да, наверное. На фронте было понятнее: там — враг, тут — свои. А в немецком тылу? Немец, запретивший полицаям стрелять в беззащитную женщину, и партизан, недрогнувшей рукой поднесший к закрытой двери пылающий факел. Или — через час этот немец и отдал приказ поджигать, а партизану уже ничего другого не оставалось?
И все-таки я не мог понять до конца…
— А вы говорили, что переводчицу Ермолину подозревали, помните?
— Как не помнить, — усмехнулась баба Лиза. — Ты чай-то пей, остал ведь уже. — И я спохватился, что так и сижу, застыв с чашкой. — Как не подозревать, когда Кондрат ее мужу покойному родным дядькой был?
«Скоро за мной придут, сколько и где бы я ни пряталась, и я не скажу ни слова в свое оправдание, потому что моя вина. Я готова принять наказание, я не смогла никого спасти…» — вспомнил я.
— А что с этим Кондратом случилось? — вырвалось у меня.
— Погиб он, — спокойно сказала баба Лиза. — В бою и погиб. Он же был одноногий. Наши отходили в лес, а он понимал, что их только задержит. На засаду они тогда, кажется, нарвались.
Я сосредоточенно думал. Все больше фактов, пусть больше и похожих на слухи, говорили о том, что переводчица Ермолина была партизанкой, и дядя ее покойного мужа в самом деле оставался единственным, кто мог это подтвердить. «Нет никого, кто вступился бы за меня, и нет никого, кто сказал бы правду, поэтому я буду молчать, пусть меня давит только лишь презрение, но не вина. Я вынесу ненависть, я не вынесу лжи». Не о Кондрате ли она писала Заюшке? И ведь если подумать, то сведений у нее в самом деле могло быть куда больше, чем у простого карателя, и каких сведений, ведь она понимала все, что говорят фашисты между собой.
— А с Ермолиной что потом стало?
Я был готов получить ответ, хотя и догадывался, что он очевиден.
— Да ничего. Как немцы стали уходить, она здесь осталась. Заперлась в своем доме, а потом исчезла. Сбежала. Никто и не видел, как. Ушла, наверное, незамеченной, пока наши не появились. Думаю, немцам она была уже не нужна.
Я еще помнил про пропавшую икону, пусть голова моя и была уже на грани взрыва.
— А в доме ее что-нибудь осталось?
— Да что там останется? — удивилась баба Лиза. — Как поняли, что ее нет, в дом сразу наши-то прибежали. Нет, ничего. Как у всех. Не больно-то она нажилась на фрицевских харчах.
Это ничего не доказывало: Ермолина могла сбежать с единственной ценной вещью. Но куда она ее дела потом? Закопала? Далеко она с этой иконой уйти не могла, а копать где-то рядом было рискованно: могли заметить, могли найти. Продала? Но кому?
Баба Лиза встала, потянулась. Будто стряхнула с себя воспоминания и снова помолодела, став боевой и крепенькой бабушкой. Но я был не готов закончить разговор, как бы ни чувствовал себя при этом неловко.
— А потом Ермолина вернулась, да? После войны?
— Да уже при Горбачеве, — махнула рукой баба Лиза. — Так и жила одиночкой, мы ее почти и не видели. А и кто остался-то, одни старики, в войну я из них самой старшей была, прочие ничего не помнили. Пойду я на боковую, — объявила она. — И то с тобой припозднилась, завтра бы не проспать.
— Простите, — искренне сказал я. — Я больше не буду так сильно… задерживаться. Только еще один вопрос… Про Серафима. С ним что стало?
— А! — воскликнула баба Лиза. — Ты чашку-то тогда сам убери, куда, уже знаешь. Серафима свои же и застрелили. Немцы то есть. Новый комендант приехал — и его того. Вызвал к себе, а потом Серафима вперед ногами и вынесли. Что уж там комендант узнал про него, от кого — неизвестно.
— А почему решили, что Серафим и есть партизанский связной? — с сомнением спросил я. — Ну, то есть… О нем кто-то знал, кроме Кондрата?
— А как же.
Страница 23 из 33
