Фандом: Ориджиналы. Исследователь, помни — захватывая образцы для исследования, следи, чтобы они вдруг не взялись исследовать тебя!
Добавить в моё избранное
5 мин, 7 сек 208
Кристальная завеса расступилась, пропуская чудовище. Уродливое, покрытое складками, неуклюжее тело. Аюнь осторожно попробовала воздух. Нет, созданье не пахло Смертью — но оно вообще не пахло тем, что Аюнь бы знала за свою долгую, долгую жизнь.
Уродец остановился, тяжело дыша. Воздух прямо клубился вокруг туманом. Аюнь знала уже — бежать некуда. За спиной на три лига — прозрачная стена, за ней — чернота. Весь ее мир съёжился до этого кусочка леса не больше семи арн. Ни ее деревни, где Аюнь вот уже которое лето врачевала, ни ее города, где так уютно было долгой холодной зимой… Ни одного брата, ни одной сестры, ни одного ребенка! Все дороги шли к стене, на которой был ненастоящий, с невероятным мастерством нарисованный лес, как будто кто-то издевался, пытаясь заставить ее снова и снова кидаться вперед, по солнечным тропкам, и снова понимать — обман, тропа — лишь узор, обман, преграда. Уже каждую ладонь стены Аюнь изучила, буквально проползла, мечтая найти слабое место, или дыру, или дверь — хоть что-то! Вчера она сломала все ногти, пытаясь хотя бы содрать картинку, а потом уснула — и проснулась в центре этой ловушки злых духов.
Отчаяние почти заставило ее преступить табу. Врачеватель не должен убивать — даже себя.
Неловкая рука ткнула что-то в мягком, складчатом теле, и уродец издал странный, скрежещущий звук, а потом — сказал:
— Ты понимаешь меня?
Верхнее сердце дало мучительно долгую паузу. Такой голос не мог, не мог, просто не мог принадлежать такой гнуси! Нежный, мягкий, переливчатый голос, как у сестры с далеких берегов, забывшей говор Города…
— Да. Да, я понимаю. — Аюнь с волнением свила хвост в кольца, поднимаясь над уродцем, за которым тащилась длинная кишка. Она глянула на тупую, пустую голову справа, потом слева — и замерла, как была. Складки обрывались жёсткой рамкой, контуром, из-под которого виднелось самое прекрасное лицо, какое она только видела в своей долгой жизни. — Ты больна? Я врачую, я помогу тебе, сестра, я помогу. — Она прижала ладонь к холодной преграде.
Нежная сестра была заточена внутри, как бабочка в коллекции, теперь она понимала!
— Нет, подожди, не… — Высокий голос сорвался в крик, но Аюнь решительно оторвала мерзкую маску и осторожно сунула руки внутрь.
Горячо — как в утробе, как в самое жаркое лето! Сестра забилась, и раздался голос — не понять откуда, на незнакомом языке, резком и обрывистом. Сестра ответила, так же резко, вскрикнула, ее чешуя под пальцами скользила шелком, и Аюнь поторопилась вытащить ее, чтобы очистить от влаги. Легкая, как ребенок, и такая же нежная…
— Не трогай, подожди, подожди! — снова застонала сестра, выкручиваясь из рук, но было поздно.
Сердце вновь дало перебой, и Аюнь застонала, обнимая несчастную, прекрасную, искалеченную сестру. Нечто странное заменяло ей хвост, нечто, больше всего похожее на лапы. Уродливо, но можно потерпеть — возможно, потом, в городе, это вылечат старшие сестры.
— Все будет хорошо, — ворковала Аюнь нежно, как больному ребенку, — все будет хорошо, я придумаю, как исправить это. Мы уйдем в Город, и там пойдем к самому лучшему… как тебя зовут? Где твои родители? Они бросили тебя? — Она погладила тончайшую чешую, такую тонкую, что даже чешуйки странного палевого цвета едва могла разглядеть. В бережном прочном коконе из длинного хвоста и крепких рук сестричка затихла, тяжело дыша. Теперь она пахла жизнью и чем-то незнакомым, каким-то нежным, странным запахом.
— Севериана, — выговорила сестра свое странное, долгое имя. — Подожди. Я плохо знаю ваш язык, и мне тяжело дыхать.
— Дышать. Я — Аюнь. Врачевательница. Севе-ан?
— Да, да. Называй… дай мне вдохнуть, у вас воздух плохец…
— Здесь хороший воздух. — Аюнь от волнения закружилась на месте, пытаясь укачать задыхающуюся сестру.
Прижала губы к губам, вдыхая в ее горло воздух, согретый ее собственным телом, и снова, и снова, пока Севе-ан не начала дышать: задышала, потянулась и даже обняла. Верх ее тела вовсе не был уродлив — пусть даже и завернут в какую-то странную материю, пахнущую алхимическими реактивами. Аюнь украдкой раздевала, проверяя — все ли хорошо. Тело отзывалось непривычно, и было слишком нежным, слишком хрупким, так, что страшно было сжать лишний раз. По верху Севе-ан вовсе не была ребенком. Нет, вполне развитые грудки, пусть и маленькие, задорно торчащие, широкие бедра, обещающие крепкое лоно, но ниже — ниже все не так. Аюнь очень осторожно отвела краешек мягкой ткани, заглядывая вниз. Возможно, ее тело так же, как тело самой Аюнь, скрывает все под плотными чешуйчатыми складками? Или нет? Пальцы и впрямь обнаружили складки, и Севе-ан вдруг застонала, так глухо и чувственно, что собственное тело Аюнь отозвалось длинной волной дрожащей чешуи.
— Севе-ан, — произнесла Аюнь тихо, потом медленно прижалась лицом к ее плечу, коснулась шеи, — я излечу тебя, когда мы отправимся в Город.
Уродец остановился, тяжело дыша. Воздух прямо клубился вокруг туманом. Аюнь знала уже — бежать некуда. За спиной на три лига — прозрачная стена, за ней — чернота. Весь ее мир съёжился до этого кусочка леса не больше семи арн. Ни ее деревни, где Аюнь вот уже которое лето врачевала, ни ее города, где так уютно было долгой холодной зимой… Ни одного брата, ни одной сестры, ни одного ребенка! Все дороги шли к стене, на которой был ненастоящий, с невероятным мастерством нарисованный лес, как будто кто-то издевался, пытаясь заставить ее снова и снова кидаться вперед, по солнечным тропкам, и снова понимать — обман, тропа — лишь узор, обман, преграда. Уже каждую ладонь стены Аюнь изучила, буквально проползла, мечтая найти слабое место, или дыру, или дверь — хоть что-то! Вчера она сломала все ногти, пытаясь хотя бы содрать картинку, а потом уснула — и проснулась в центре этой ловушки злых духов.
Отчаяние почти заставило ее преступить табу. Врачеватель не должен убивать — даже себя.
Неловкая рука ткнула что-то в мягком, складчатом теле, и уродец издал странный, скрежещущий звук, а потом — сказал:
— Ты понимаешь меня?
Верхнее сердце дало мучительно долгую паузу. Такой голос не мог, не мог, просто не мог принадлежать такой гнуси! Нежный, мягкий, переливчатый голос, как у сестры с далеких берегов, забывшей говор Города…
— Да. Да, я понимаю. — Аюнь с волнением свила хвост в кольца, поднимаясь над уродцем, за которым тащилась длинная кишка. Она глянула на тупую, пустую голову справа, потом слева — и замерла, как была. Складки обрывались жёсткой рамкой, контуром, из-под которого виднелось самое прекрасное лицо, какое она только видела в своей долгой жизни. — Ты больна? Я врачую, я помогу тебе, сестра, я помогу. — Она прижала ладонь к холодной преграде.
Нежная сестра была заточена внутри, как бабочка в коллекции, теперь она понимала!
— Нет, подожди, не… — Высокий голос сорвался в крик, но Аюнь решительно оторвала мерзкую маску и осторожно сунула руки внутрь.
Горячо — как в утробе, как в самое жаркое лето! Сестра забилась, и раздался голос — не понять откуда, на незнакомом языке, резком и обрывистом. Сестра ответила, так же резко, вскрикнула, ее чешуя под пальцами скользила шелком, и Аюнь поторопилась вытащить ее, чтобы очистить от влаги. Легкая, как ребенок, и такая же нежная…
— Не трогай, подожди, подожди! — снова застонала сестра, выкручиваясь из рук, но было поздно.
Сердце вновь дало перебой, и Аюнь застонала, обнимая несчастную, прекрасную, искалеченную сестру. Нечто странное заменяло ей хвост, нечто, больше всего похожее на лапы. Уродливо, но можно потерпеть — возможно, потом, в городе, это вылечат старшие сестры.
— Все будет хорошо, — ворковала Аюнь нежно, как больному ребенку, — все будет хорошо, я придумаю, как исправить это. Мы уйдем в Город, и там пойдем к самому лучшему… как тебя зовут? Где твои родители? Они бросили тебя? — Она погладила тончайшую чешую, такую тонкую, что даже чешуйки странного палевого цвета едва могла разглядеть. В бережном прочном коконе из длинного хвоста и крепких рук сестричка затихла, тяжело дыша. Теперь она пахла жизнью и чем-то незнакомым, каким-то нежным, странным запахом.
— Севериана, — выговорила сестра свое странное, долгое имя. — Подожди. Я плохо знаю ваш язык, и мне тяжело дыхать.
— Дышать. Я — Аюнь. Врачевательница. Севе-ан?
— Да, да. Называй… дай мне вдохнуть, у вас воздух плохец…
— Здесь хороший воздух. — Аюнь от волнения закружилась на месте, пытаясь укачать задыхающуюся сестру.
Прижала губы к губам, вдыхая в ее горло воздух, согретый ее собственным телом, и снова, и снова, пока Севе-ан не начала дышать: задышала, потянулась и даже обняла. Верх ее тела вовсе не был уродлив — пусть даже и завернут в какую-то странную материю, пахнущую алхимическими реактивами. Аюнь украдкой раздевала, проверяя — все ли хорошо. Тело отзывалось непривычно, и было слишком нежным, слишком хрупким, так, что страшно было сжать лишний раз. По верху Севе-ан вовсе не была ребенком. Нет, вполне развитые грудки, пусть и маленькие, задорно торчащие, широкие бедра, обещающие крепкое лоно, но ниже — ниже все не так. Аюнь очень осторожно отвела краешек мягкой ткани, заглядывая вниз. Возможно, ее тело так же, как тело самой Аюнь, скрывает все под плотными чешуйчатыми складками? Или нет? Пальцы и впрямь обнаружили складки, и Севе-ан вдруг застонала, так глухо и чувственно, что собственное тело Аюнь отозвалось длинной волной дрожащей чешуи.
— Севе-ан, — произнесла Аюнь тихо, потом медленно прижалась лицом к ее плечу, коснулась шеи, — я излечу тебя, когда мы отправимся в Город.
Страница 1 из 2
