О сложных отношениях и ягодном мороженом

Как вино. Я там встретил в тот раз художника — на улице сидел, рисовал портреты прохожих, и я не удержался, попросил его нарисовать воздух. Теперь понимаю, как это нелепо звучало, а тогда казалось, ничего проще нет для того, кто дружит с кистью. И знаешь, он не отказался. Расспросил, каким я вижу воздух, какой он на вкус, чем пахнет, теплый или горячий, как движется… И нарисовал. Я никому ту картину не показывал почему-то… Я уже только в конце понял, что я должен ему за это денег, смутился жутко, даже щеки запылали, как детстве, а он сказал — «ничего не надо, держи свой ветер, я девяносто лет с кистью, на прощание хоть что-то стоящее нарисовал, как в юности»… — Карвен запнулся. — Я тогда понял, что они здесь так мало живут… Так до обидного мало, сэр Макс, но как же прекрасна их эта жизнь! Ох, но я как раз не хотел заваливать тебя историями, прости, я лучше замолчу.

— Вырос на мою голову еще один мучитель! — возмутился я, в последний момент успев вложить в слова хоть какие-то эмоции. На самом деле, все мое существо жаждало продолжения рассказа: я сейчас стоял прямо там, посреди какой-то осенней улочки, где коротает последние дни седой художник с загорелыми узловатыми пальцами, в клетчатой потертой кепке, улыбчивый и морщинистый, как старое яблоко. Карвен не сказал о нем ничего такого, но я почему-то знал — так все и есть. — Распалил интерес и смыться надумал! Нет уж, давай теперь.

Он удивленно на меня уставился. С носа у него капало — снег все-таки таял и стекал по переносице. Казалось, от увлеченности Карвена даже температура вокруг стала на пару градусов выше. Этот кого угодно растопит, только не по мне мерить надо — я-то затем только и пришел, чтобы вытрясти из мальчишки побольше историй. Сам того не понимая.

— Ты все правильно сказал — не дружится у меня с этим миром. А у тебя, приятель, дружится с каждым, и это, не совру, редкий талант. Ты куда ни взглянешь — там все стоит внимания, все вкусное, тютелька в тютельку сотворенное, гениальное, хоть умирай прям там от восхищения, — объяснил я нетерпеливо. — Своими глазами я на этот мир насмотрелся — спасибо, наелся, добавки не надо. А вот твоими взглянуть ужасно интересно. И почему-то совершенно необходимо, я это только сейчас понял, вот когда задница окончательно в сугробе промокла, так и понял, такие вещи никогда сразу не понимаются, ты просто мчишься куда надо, несешь сначала всякую белиберду, а потом понимаешь — вот оно, не зря штаны промочил. Так что я сейчас согласен хоть замерзнуть тут насмерть, но твои истории выслушать все до одной. И про мороженое, учти, тоже. Где ты его купил, как ел, толстая ли была продавщица, какими духами душилась — у тебя это все выйдет совершенно иначе, вот в чем веселье. Даже самая ерунда.

Карвену потребовалась целая минута, чтобы переварить услышанное. Мимо нас проскользил на животе по ледяной корке поверх дорожки кругляшок в дутом комбинезоне, счастливо вереща. Где-то за прудом заиграла музыка — простая, безвкусная, но я заметил, как Карвен, прислушавшись, дернул уголком рта. Ага — понравилось.

— Замерзать не надо, сэр Макс, — в конце концов, сказал он. — Я тут знаю одно место — там тепло и есть бесплатный кофе с такой изумительной шапкой из сливок. То есть это для нас он будет бесплатный. Мне там повезло с одной девочкой… — Он мечтательно улыбнулся. — В общем, идем, приглашаю.

И резво вскочил на ноги и протянул руку мне. Это простое «приглашаю» звучало как-то невероятно правильно.

Нарочно кряхтя, как старая развалина, я поднялся. Ладонь у Карвена была горячая. Он словно и не продрог совсем, сидя по уши в снегу.

— Я весь твой, — заявил я, ежась. — Вместе с душой, которую готов продать за горячий кофе.

Прислушался к ощущениям и мысленно кивнул: что-то определенно встало на место.

Черт его пойми, что, но да какое дело.