Кости кукол

Кости кукол

В последнее время Гарри часто говорит мне о любви и ее великой силе, о том, как она спасает несмышленых младенцев от Авады и как с ее помощью завершаются войны. Еще чаще Гарри говорит о том, как он рад, что ему повезло встретить свою самую настоящую любовь, то есть мою сестру, Джинни.

И все рады за них — еще бы, скоро свадьба, а там и дети будут, и счастье размером с Хогвартс-экспресс, — но не я. Мне бы хотелось, чтобы эта свадьба не состоялась никогда.

Не поймите меня неправильно. Гарри — мой друг, и я желаю ему всего самого лучшего, а Джинни — лучшая, вот только знаю, что счастья в этом браке ни у кого не будет, он развалится со временем, как развалился наш старый сарай, никакими заклинаниями не восстановить.

И причина этому тоже я.

Почему? Все просто: я люблю Джинни, как ни один брат не должен любить свою сестру.

По вторникам и пятницам я просыпаюсь до ужаса рано — солнца еще не видно, почти все спят, даже упырь мирно храпит на своем чердаке.

По вторникам и пятницам я спускаюсь по лестнице на первый этаж, наскоро умывшись и напялив первую попавшуюся под руку одежду, прохожу мимо той самой двери, но не задерживаю на ней взгляд. Не здесь, не сегодня и никогда.

По вторникам и пятницам все другое, начиная от капелек росы на траве и заканчивая легким предрассветным туманом. Я иду прочь от дома, одним махом перепрыгиваю через невысокую ограду и ступаю за грань.

Здесь нам можно все. Ну, вроде того.

Джинни стоит под нашим деревом. На ней растянутый бордовый свитер, длинная темная юбка и бежевые лодочки. Волосы распущены. На правой икре небольшой синяк — получила во время последней семейной игры в квиддич.

Я подмечаю каждую деталь, когда дело касается Джинни, запоминаю каждое ее движение, каждое слово. То, что она говорит мне вместо приветствия, я однозначно запомню навсегда.

— Это в последний раз, Рон. Мы должны прекратить, — Джинни останавливает меня прежде, чем я успеваю обнять ее.

— Но я…

В ее глазах слезы.

Ох, каким же мудаком я себя чувствую, когда она плачет.

— Я тоже тебя люблю, но… Ты ведь и сам понимаешь, что это не могло продолжаться вечно? Через месяц я выхожу замуж. Да и лето почти закончилось.

— У нас еще есть немного времени. Этот вторник и эта пятница.

Я целую Джинни в губы, осторожно прижимаю к стволу дерева, боясь поставить ненароком еще какой-нибудь синяк. Моя ладонь скользит ей под свитер, выше и выше, пока пальцы не касаются соска.

Джинни вздрагивает и слегка отстраняется, прервав поцелуй.

Я слышу тихое:

— Ох, Рон…

Это значит, что ей нравится, и поэтому не останавливаюсь, начинаю ласкать чувствительную кожу кончиками пальцев, щекочу, слегка сжимаю, чувствуя, как соски постепенно твердеют.

Целую в шею. Джинни начинает спешно расстегивать пуговицы на моей рубашке.

— Кто-нибудь увидит, — шепчет. — Мама нас убьет, если узнает.

Я тоже боюсь, но слишком возбужден и слишком идиот, чтобы остановиться. Кроме того, она говорит так каждый раз — это ее ритуал очищения совести.

Спешно трансфигурирую свою рубашку в подобие покрывала. Джинни снимает свитер и юбку. Я штаны полностью не снимаю, спускаю только до середины голени.

Мы ложимся рядом, и я понимаю, что хочу любить ее вечно.

Солнце медленно поднимается из-за горизонта.

— Ты сверху или как? — тихо спрашиваю, гладя Джинни по бедру, чтобы мысли не увели меня туда, куда не стоит.

— Давай я, — отвечает она и улыбается.

Волосы ее растрепались, щеки раскраснелись, и это делает ее невозможно прекрасной.

Я хочу Джинни. Я люблю Джинни.

Моя Джинни.

Она быстро смотрит по сторонам, и начинает медленно опускаться. Я тянусь к ней, наверх, снова целую. Ее соски приятно трутся о мою грудь.

Когда я двигаю бедрами вверх, с ее губ срывается приглушенный стон.

— Не сдерживайся, — шепчу, — я все-таки наложил парочку заклинаний.

— Отстань, — Джинни одним движением заставляет меня лечь на спину.

Какая-то веточка неприятно впилась в лопатку — даже под покрывалом чувствуется, зараза, — но я не сопротивляюсь, только думаю, как бы так извернуться, чтобы…

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Ничего, — мне все же удается найти более-менее удачное положение ладони и дотянуться до ее клитора.

Джинни слегка откидывается назад, вздрагивает и впивается ногтями мне в бедра. Она стонет, и мне это нравится.

Толчок, толчок, толчок.

Ее груди подпрыгивают при каждом движении, гипнотизируя.

— Люблю, люблю, люблю, люблю, — повторяю бесконечно, осыпая поцелуями ее кожу. Возбуждение постепенно становится невыносимым. — Моя Джин…

Она вскрикивает и замирает.