Кости кукол

Я чувствую, как стенки ее влагалища сокращаются, приятно обхватывают мой член.

— Сейчас, — выдыхаю из последних сил.

Кончаю ей в руку почти с сожалением — отчасти хочется, чтобы это продлилось еще хоть немного, хотя мое тело и считает иначе.

Джинни смеется и пытается мазнуть мне ладонью по лицу, но я вовремя уворачиваюсь.

— Не будь ребенком, — бурчу, — тебе уже давно не восемь.

— Зануда. Ты пойдешь первым или лучше я?

— Давай ты, — заставляю себя улыбнуться.

Джинни кивает, быстро целует меня в губы и исчезает уже через минуту, так быстро, будто она была лишь наваждением, иллюзией, сном.

Мороком из старых бабушкиных сказок.

По-хорошему надо было задержать ее, напомнить о том, что она сказала мне в самом начале встречи, но я этого не делаю, потому что я трус.

Я не хочу признавать, что наша любовь — это кости кукол, которых Джинни похоронила под этим деревом, когда ей было восемь.

Когда я впервые почувствовал, что мое отношение к сестре не такое, каким должно было быть?

Это случилось в один летний денек, ничем не отличимый от прочих, когда я увидел, как Джинни перелезает через ограду, держа в руках небольшой сверток. Мне было десять, и я наблюдал за ней из окна ее комнаты.

Я уже не помню, что забыл там — может, хотел напакостить, может, мы с близнецами играли в прятки и мне никак не удавалось их найти, — не знаю, да и это не имеет значения. Важно только то, что я там оказался и смог увидеть, как моя сестра перебирается через ограду и идет в сторону леса.

Мне стало интересно, куда она собралась, и я пошел за ней. Сейчас-то понятно, что самым правильным решением было бы позвать старших братьев или родителей, но я этого почему-то не сделал, пошел один.

«Я просто посмотреть».

Ага, конечно.

Когда я нашел Джинни — она ушла не очень далеко, но из Норы места было не приметить, — она укладывала парочку своих старых кукол в небольшую ямку.

— Что ты делаешь?

— Не твое дело, Рон, — недовольно буркнула она в ответ и, всхлипнув, одним движением руки засыпала ямку землей. — Уходи.

Мне все эти штуки с магией, кстати, совсем не удавались, и я жутко завидовал ее способности.

— Ты зачем их закопала? — спросил я. — Если они сломались, то мама может починить их простым заклинанием!

— Ты не понимаешь, — она нахмурилась. — Они мертвы. Это нельзя починить.

— Ты странная, — я пожал плечами, но не ушел, остался, потому что мне показалось, что я должен был так поступить.

Мы еще с минуту стояли над свежей могилой, а потом вдруг Джинни заплакала, заревела даже. Я, не зная, что делать, впервые оказавшись один на один с чужим горем и имея ну очень посредственные знания об отношениях с противоположным полом, не придумал ничего лучше, чем поцеловать ее.

Своей цели я, конечно, добился — плакать она перестала, — но этот мой поступок, как мне сейчас кажется, привел нас к этому самому моменту. Ко вторникам и пятницам. К побегу за грань.

Как там это называется? Точка невозвращения? Ру-би-кон?

И не важно, что мы заговорили об этом случае лишь спустя много лет, что снова мы поцеловались только под Рождество на пятом курсе — началось все именно в то летнее утро.

И все должно было закончиться в летнее утро, но, кажется, мы только что отложили похороны.

Впрочем, я ни о чем не жалею. Джинни, кажется, тоже.

Прости меня, Гарри.