Вереск, сны и семена

Вереск, сны и семена

Рон решил сначала, что его забросило в Нигде — мифическое место, куда якобы попадали полностью расщепившиеся во время аппарации волшебники, — столь беспросветной была тьма, застывшая перед его глазами.

Впрочем, едва ли в Нигде шумел ручей, шелестела трава и так удушающе сильно пахло цветущим вереском.

— Рон, ты слышишь меня?

Едва ли в Нигде была Луна.

Он попытался встать, но боль вернула на землю, стоило ему лишь приподняться на локтях. Что-то теплое потекло по ребрам, расплылось на мантии влажным и почти наверняка некрасивым пятном.

— Лу… на, — ничего лучше сказать не вышло: губы и язык вот-вот готовы были предать его.

— Не двигайся, — Рон почувствовал ее ладони на своих плечах. — Ты ранен.

«Как сильно?» Скоро умрешь«ранен?» Мне очень жаль«ранен?»

Выдавить из себя что-то вразумительнее, чем мычание, ему не удалось, но, кажется, Луна умела читать мысли.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Я знаю парочку подходящих заклинаний, да и потом… Мы справимся.

Тьма перед глазами медленно растворялась, истлевая черной паутиной.

Наконец, Рон увидел Луну — сосредоточенную, спокойную, привычно улыбчивую, — и на сердце сразу стало легко, будто не было ни войны, ни страданий, ни мертвого Фреда в Большом зале, ни глубокой раны на боку где-то в районе пятого и шестого ребер.

— Вс… бу… шо, — повторил он.

Луна улыбалась.

Рон не видел слез на ее щеках.

Рон не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как они оказались в Кармане — Луна настояла именно на этом названии, «Нигде» ей категорически не нравилось, — кажется, они перестали считать дни спустя полгода или около того. Во всяком случае, Рон перестал.

Он никогда не говорил, но в глубине души знал, что время не важно, потому что им никогда не выбраться. Конечно, они пытались, но, сколько не шли, дом на холме — прекрасный дом прямиком из мечты, похожий чем-то на Нору и Ракушку одновременно, — никуда не исчезал, как и ручей, как и вересковое поле, живописно украшенное валунами и редкими деревьями.

Магия тоже не особо помогала. Принципов ее существования в Кармане Рон не понимал вовсе: лечащие, бытовые и некоторые простенькие заклинания вроде Акцио работали бесперебойно, но обнаруживающие, например, лишь выстреливали вхолостую разноцветными искрами.

Луна считала, что Карман — это некое живое существо, поглотившее их, когда они попытались аппарировать из глубин Запретного леса.

— Какое существо, о чем ты! — сказал Рон, когда она впервые упомянула о своей теории. — Знаешь, сколько книг о магических существах я прочел, пока мы с Гарри и Гермионой… выполняли поручение Дамблдора? О-го-го сколько, вот что я тебе скажу! И ни разу не встречал даже упоминания о таком! Значит, нет никакого существа, забудь об этом.

— Не встречал, — Луна согласно кивнула и грустно улыбнулась. — Кому рассказывать, если никто не выбрался?

Рон выдохнул.

— Я… не подумал об этом, — он замялся и виновато опустил взгляд. — Прости.

Как будто было за что извиняться.

— Ничего, — она положила ладонь на его плечо и приободряющее сжала. — Мы будем первыми.

Разумеется, первыми они не стали.

Рону нравилось наблюдать за Луной, смотреть, как она заплетает длинные волосы в неаккуратные косы по утрам, как ловит в воздухе невидимое и почти наверняка прекрасное нечто, как смеется над его несмешными шутками, как незаметно поправляет спавшую лямку платья.

Если подумать, у них никогда не было шанса узнать друг друга по-настоящему: Рон почти все время проводил с Гермионой и Гарри, Луна — с его сестрой. А теперь… теперь у них не было иного выбора.

Впрочем, Рона все устраивало.

Он даже почти не удивился, когда однажды они проснулись в одной постели. Он почувствовал что-то вроде облегчения и радости. Впервые за все время в Кармане Рон на минуту позабыл о родных и друзьях, оставшихся где-то там, в другой реальности.

Впервые за все время тюрьма с вересковыми полями и домом мечты вдруг стала чем-то другим, домашним и родным.

Рон долго-долго смотрел на нее, еще спящую, придумывая, как рассказать ей, что он чувствует. Старый шрам болезненно — и очень невовремя, — заныл, будто бы предостерегая, но отступать было некуда.

«Уизли ничего не боятся».

— Мне кажется, я тебя люблю, — сказал Рон на выдохе, когда Луна открыла глаза.

Улыбка ее, едва-едва зародившаяся, на секунду поблекла, но потом расцвела снова, как каждый год в августе расцветали вересковые поля в их персональном раю.

— Знаю, — ответила Луна и поцеловала его.

Они не заметили, как за окном фиолетовые лепестки вереска становятся белыми.

Рону исполнилось восемьдесят восемь лет, когда он осознал, что скоро умрет.