Фандом: Средиземье Толкина. Леголас, отвергнутый Трандуилом, уезжает из родного Лихолесья в Ривенделл, надеясь обрести покой и утешение в обители мудрого лорда Элронда. Он дал себе слово вернуться к благочестивой жизни и навсегда забыть о порочных наслаждениях дворца. Но, как это всегда бывает, с самого начала всё пошло не так, и Ривенделл оказывается полон самых разнообразных соблазнов, перед которыми наш принц не в силах устоять.
Добавить в моё избранное
83 мин, 33 сек 2690
Леголас покачал головой. Он почувствовал, как больно кольнуло сердце при воспоминании о Трандуиле.
— Нет, — проговорил он тихо — у него не было сил даже на то, чтобы шевелить губами, — У отца есть неотложные дела в королевстве…
— А, точно, знаем-знаем, — оживленно перебил его Элрохир, — Слух о том, что король Трандуил завел себе телохранителя-орка, дошел и до нашего захолустья. Ты ведь видел его, малыш? Расскажи, какой он? Говорят, он не знает себе равных в бою… и на ложе.
— Ага, а еще мы слышали, что он прекрасно сложен и статью своей даже напоминает эльфа, но по силе превосходит любого из них, — подхватил Элладан с нескрываемым восторгом, — И что король Трандуил очень его ценит. Эх, вот охотились мы сейчас на орков, и я подумал — а не поймать ли одного из них, чтобы попробовать, как это — с орком? Похоже, твой отец изобрел еще одно экзотическое удовольствие.
— А что — я думаю, с орком здорово, — согласился Элрохир, — Они ведь такие… дикие и горячие. И темперамент у них не хуже, чем у нолдор. Если не лучше.
— Наверняка лучше! — убежденно заявил Элладан, — Ну, что ты молчишь, Трандуилион? Ни за что не поверю, что ты жил рядом с орком своего отца и ни разу не переспал с ним. Давай, рассказывай, какой он.
У Леголаса на глаза навернулись слезы. Он уткнулся в сложенные ладони и сделал вид, что спит, стараясь не вслушиваться в болтовню близнецов, которые принялись строить всевозможные догадки о невероятных возможностях орков и расхваливать их на все лады.
Лорд Элронд почувствовал, как анус юноши сжался. В последний момент он подавил всплывшую было низкую, почти кощунственную мысль — как, наверное, тесно он может обхватить член… Леголас заерзал, цепляясь за подушку, и тихо застонал. Элронд, испугавшись, что сделал принцу еще хуже, вынул палец.
— Тебе больно, мой мальчик? — сердце Элронда сжалось от раскаяния и жалости — этот юноша доверился ему, а он причинил ему боль… Владыке Ривенделла захотелось обнять принца, прижать его к себе, осушить губами его слезы, но лорд Элронд поспешно отогнал эти мысли. — Прошу, прости меня. Я так и думал, что причина твоего недуга кроется в этом. Но не печалься — я составлю целебную мазь, которая…
Леголас не слушал Элронда. Он лежал, пряча в подушке пылающее от стыда и возбуждения лицо, и изо всех сил сжимал зубы, чтобы не выдать себя, не произнести неосторожное слово, не попросить сделать так еще… или лучше попросить взять его, взять по-настоящему. Умом Леголас понимал, что подобные мысли по отношению к лорду Элронду, благородному, мудрому, добродетельному, — едва ли не святотатство; но перед его глазами все еще мелькали образы близнецов, а его тело хранило воспоминание о запретном, но оттого еще более ярком наслаждении, что он испытал тогда с ними…
Принц вздохнул с облегчением, когда Элронд вышел из его комнаты. Все еще сжимая в руках подушку, словно она помогала ему удержаться от соблазна ввести в себя палец и закончить то, что начал лорд Элронд, невольно распалив юношу, Леголас снова и снова твердил про себя, что ничего не произошло. Что то, что было у него с Элладаном и Элрохиром, — всего лишь игра, баловство, юношеская забава, как сказал сам Элронд; что, раз оступившись, он не сорвется в бездну сладострастия, которая так пугала и так манила его… Леголас упрямо повторял про себя свое глупое детское оправдание, стараясь не думать о том, насколько оно нелепо: ничего страшного, это было всего один раз, а один раз — не считается.
Леголас прогуливался по саду, любуясь отблесками солнца, от которых лица скульптур становились такими живыми, листва переливалась всеми оттенками зеленого и брызги фонтанов казались россыпью драгоценностей. Где-то невдалеке слышался тихий шелест голосов, который сливался с шелестом деревьев; время от времени Леголасу встречались эльфы, занятые негромкой беседой или погруженные в чтение, а иногда в тени ветвей раздавались журчащие переливы лютни, и приятный, безмятежный, какой-то бесполый голос запевал старинную песню.
На душе Леголаса царил покой. Прошло несколько дней с его прибытия в Имладрис, и юноша все больше и больше убеждался в том, что его приезд не был напрасным: эта тишина, эти согретые солнцем стены, это волшебство, пронизывающее всё вокруг — не темное колдовство Лихолесья, а добрая магия мудрости, уюта и памяти о прошлом — убаюкивали смятение, в котором Леголас пребывал с тех пор, как отец изгнал его из дворца.
— Нет, — проговорил он тихо — у него не было сил даже на то, чтобы шевелить губами, — У отца есть неотложные дела в королевстве…
— А, точно, знаем-знаем, — оживленно перебил его Элрохир, — Слух о том, что король Трандуил завел себе телохранителя-орка, дошел и до нашего захолустья. Ты ведь видел его, малыш? Расскажи, какой он? Говорят, он не знает себе равных в бою… и на ложе.
— Ага, а еще мы слышали, что он прекрасно сложен и статью своей даже напоминает эльфа, но по силе превосходит любого из них, — подхватил Элладан с нескрываемым восторгом, — И что король Трандуил очень его ценит. Эх, вот охотились мы сейчас на орков, и я подумал — а не поймать ли одного из них, чтобы попробовать, как это — с орком? Похоже, твой отец изобрел еще одно экзотическое удовольствие.
— А что — я думаю, с орком здорово, — согласился Элрохир, — Они ведь такие… дикие и горячие. И темперамент у них не хуже, чем у нолдор. Если не лучше.
— Наверняка лучше! — убежденно заявил Элладан, — Ну, что ты молчишь, Трандуилион? Ни за что не поверю, что ты жил рядом с орком своего отца и ни разу не переспал с ним. Давай, рассказывай, какой он.
У Леголаса на глаза навернулись слезы. Он уткнулся в сложенные ладони и сделал вид, что спит, стараясь не вслушиваться в болтовню близнецов, которые принялись строить всевозможные догадки о невероятных возможностях орков и расхваливать их на все лады.
Лорд Элронд почувствовал, как анус юноши сжался. В последний момент он подавил всплывшую было низкую, почти кощунственную мысль — как, наверное, тесно он может обхватить член… Леголас заерзал, цепляясь за подушку, и тихо застонал. Элронд, испугавшись, что сделал принцу еще хуже, вынул палец.
— Тебе больно, мой мальчик? — сердце Элронда сжалось от раскаяния и жалости — этот юноша доверился ему, а он причинил ему боль… Владыке Ривенделла захотелось обнять принца, прижать его к себе, осушить губами его слезы, но лорд Элронд поспешно отогнал эти мысли. — Прошу, прости меня. Я так и думал, что причина твоего недуга кроется в этом. Но не печалься — я составлю целебную мазь, которая…
Леголас не слушал Элронда. Он лежал, пряча в подушке пылающее от стыда и возбуждения лицо, и изо всех сил сжимал зубы, чтобы не выдать себя, не произнести неосторожное слово, не попросить сделать так еще… или лучше попросить взять его, взять по-настоящему. Умом Леголас понимал, что подобные мысли по отношению к лорду Элронду, благородному, мудрому, добродетельному, — едва ли не святотатство; но перед его глазами все еще мелькали образы близнецов, а его тело хранило воспоминание о запретном, но оттого еще более ярком наслаждении, что он испытал тогда с ними…
Принц вздохнул с облегчением, когда Элронд вышел из его комнаты. Все еще сжимая в руках подушку, словно она помогала ему удержаться от соблазна ввести в себя палец и закончить то, что начал лорд Элронд, невольно распалив юношу, Леголас снова и снова твердил про себя, что ничего не произошло. Что то, что было у него с Элладаном и Элрохиром, — всего лишь игра, баловство, юношеская забава, как сказал сам Элронд; что, раз оступившись, он не сорвется в бездну сладострастия, которая так пугала и так манила его… Леголас упрямо повторял про себя свое глупое детское оправдание, стараясь не думать о том, насколько оно нелепо: ничего страшного, это было всего один раз, а один раз — не считается.
Золотой Цветок Гондолина
Есть час перед закатом, когда свет солнца становится особенно ярок: золотое сияние заливает землю, слепит глаза, блещет на каждом листочке, а контраст между светом и тенью усиливается до тех пор, пока тени не начинают поглощать свет. В этом ослепительном блеске чувствуется величие ухода, последний триумф солнца перед его окончательным поражением, и оттого так упоительно сладко наблюдать за тем, как разгорается этот удивительный свет прежде, чем угаснуть, утонув в мягких вечерних тенях.Леголас прогуливался по саду, любуясь отблесками солнца, от которых лица скульптур становились такими живыми, листва переливалась всеми оттенками зеленого и брызги фонтанов казались россыпью драгоценностей. Где-то невдалеке слышался тихий шелест голосов, который сливался с шелестом деревьев; время от времени Леголасу встречались эльфы, занятые негромкой беседой или погруженные в чтение, а иногда в тени ветвей раздавались журчащие переливы лютни, и приятный, безмятежный, какой-то бесполый голос запевал старинную песню.
На душе Леголаса царил покой. Прошло несколько дней с его прибытия в Имладрис, и юноша все больше и больше убеждался в том, что его приезд не был напрасным: эта тишина, эти согретые солнцем стены, это волшебство, пронизывающее всё вокруг — не темное колдовство Лихолесья, а добрая магия мудрости, уюта и памяти о прошлом — убаюкивали смятение, в котором Леголас пребывал с тех пор, как отец изгнал его из дворца.
Страница 5 из 24
