И все мы в нем актеры

Действие первое

Чертовы похотливые пьяницы. Дрянь, а не люди. Как же они достали его своими липкими взглядами и воняющей гнилью слюной, текущей из грязных ртов. Словно животные. Хуже — животные хотя бы честны и не притворяются людьми; если убивают, то ради пищи, а не чтобы потешить себя. Нэдзуми передернул плечами от отвращения и поднял выше воротник куртки. Холодно.

Сегодняшнее представление традиционно собрало полный зал, но лишь единицы приходят в театр ради театра. Абсолютное большинство публики банально хочет его, Ива, «звезду» местной сцены. Женщины. Мужчины. Нэдзуми видит, какими сальными взглядами они провожают каждое его движение, будь то наклон головы или изящный взмах рукой; играй он юную Джульетту, сходящую с ума Офелию или же цареубийцу Макбета. Неважно. Его буквально раздевают глазами, и он не удивится, если некоторые самоудовлетворяются прямо там, в тесноте темного зала. А ведь он живет на сцене — каждый спектакль как иная сущность, новая кожа, он пропускает роли сквозь себя, мечтая донести то, что он понял, до других.

— Эй, Ив, куда ты так спешишь, конфетка?

Грубый голос. Дикий ржач из подворотни. Скоты.

— Ив, я к тебе обращаюсь! Невежливо не отвечать, куколка.

— Катись к черту. Не до вас, — выплевывает Нэдзуми. Еле сдерживаемая ярость звучит дрожью, обманчиво тихо, ложно испуганно.

— Ууу… недотрога. Говорят, ты дорого берешь за ночь, но мы с ребятами скинемся ради такого дела, что скажешь?

Новый взрыв визгливого гиеньего гогота вызывает желание выдрать издающие его глотки, наблюдая, как смех превращается в булькающие хрипы, лопающиеся кровавыми пузырями. Нэдзуми мечтательно растягивает губы в улыбке. Оскале? Он все еще сдерживается.

Липкие грязные пальцы хватают его за плечо в тщетной попытке развернуть. А вот это зря. Шаг. Мягкое обманное движение руки. Чуть присесть на пружинящих ногах и отклониться. Разворот. Мгновенная вспышка света на лезвии. Вой. Красные капли на его лице, губах. Кривая усмешка. Кончик языка аккуратно пробует кисловатую кровь на вкус, и Ив брезгливо сплевывает. Больше пальцы этих слизняков ничего не схватят.

— Катись к черту, дрянь, — медленно, по слогам, протягивая гласные. Он улыбается ярко и открыто, словно сообщает самую радостную новость на свете. — И дружков прихвати. Вам вовек не заработать и на полчаса моего времени, даже если будете пахать сутками.

Голос Нэдзуми тягучий и сладкий, как дикий мед, пьянит разум, обещая неземное удовольствие. Но угроза в нем настолько явная, давящая, острая, что сладости совсем не чувствуется — лишь стальное лезвие возле горла.

Мрази.

Нетвердый топот удаляющихся ног и поскуливание раненого урода.

Нэдзуми запрокидывает голову и мрачно смотрит в черноту над собой. И улыбается. На этот раз зло и горько. Серые глаза отражают холодный свет звезд и медленно замерзают корочкой зимнего льда. Только в них еще осталась красота этого мира.

Пора домой.

Действие второе

— Нэдзуми? У тебя кровь на лице?

Ч-черт. Сион. Вечно всюду лезущий бесполезный придурок. Нэдзуми лениво утирается ладонью — не так уж и много крови. А ему-то показалось, целый фонтан.

— Это не моя.

— Ох. Хорошо. А чья?

— Мразей из Квартала.

— А-ах… вот как.

Какая-то глупая облегченная улыбка робко рождается на его лице. Нэдзуми хочется стереть ее грубо, резко. Чтобы не смел обнадеживать.

— Что, даже не скажешь ничего из серии «мы все люди, не говори так о них»? Как же так? Ты ведь всеобщая мамочка Тереза.

Улыбка гаснет, не успев расцвести в полную силу, уступая место горькой складке в уголке губ. В глазах, как обычно, нет, не обида, — обреченное согласие.

Вот. Правильно. Ударить его побольнее. Выплеснуть свою злость наружу. И свою боль. Ему так больно внутри, просто невыносимо, так почему бы не сделать больно кому-то еще, тому, кого Нэдзуми точно знает как обидеть. Сион всё равно ведь проглотит это.

— Какое чудо природы человек! Краса вселенной! Венец всего живущего! А что мне эта квинтэссенция праха?<sup>1</sup> Все мы лишь дерьмо, размазанное по дороге, держу пари, жители Номера Шесть именно так и думают о нас. Если вообще думают.

— Это монолог Гамлета. Что ты хочешь мне доказать?

— Что ты слабак.

Нэдзуми чувствует какой-то странный пьянящий азарт, как когда выпил слишком много спиртного и готов на любое безрассудство. Сион раздражен, Нэдзуми видит, и именно это заводит больше всего. Пнуть еще раз, и еще, и еще. Пока этот слюнтяй наконец не взорвется и не проявит свою истинную сущность. Сильную. Жуткую. Покоряющую. Ту, что так пугает и одновременно влечет Нэдзуми.

— Ты зол. И ты опять сейчас начнешь выплескивать на меня свое плохое настроение, а потом как ни в чем не бывало завалишься дрыхнуть или читать своего обожаемого Шекспира!