Океан его ненависти

Это, знаешь ли, как-то… смущает!

— Ну, не знаю, может быть, «спасибо», — язвительно ответил Сэм, снова опускаясь на стул. — А ты предпочел бы, чтобы эти цветы тебе действительно на могилу принесли, да? Не пришлось бы смущаться.

— Кажется, не у одного меня юмор стал дерьмовым, — холодно заметил Дин и сложил руки в защитном жесте.

Хотя он не мог винить Сэма за его срыв, второй на этой неделе, но это раздражало не меньше, чем чрезмерная забота, которой Дин за все это время в окружении врачей насытился по самое «не хочу». Сэм злился-то не на него, а на то, что так и не смог ничего сделать с Рудмейном за это время, но огребал Дин, хотя он и признавал, что виноват сам, не вовремя вставляющий свои едкие замечания по поводу и без. Но это, действительно, очень смущало. Он сделал то, что сделал, точно не для того, чтобы стать героем дня в местных газетах и новостях, и он искренне не понимал, зачем люди это так перевирают. Может, они и хотели своеобразно возвысить поступок Дина, но, приплетая свои детали, они проявляли больше неуважения, чем чего-либо еще. Но только он видел это, остальные смотрели через другую призму. Он мог принять их благодарность, и он принимал ее, по-своему, как умел, но это не значило, что ему должен был нравиться тот фарс, который устроили вокруг него. По-настоящему благодарны были те, кто находился в тот момент в актовом зале, остальные же, кажется, просто фанатели по самой ситуации, которая для их маленького городка была чем-то сенсационным.

Единственное, что отвлекало их от самого Дина, это Рудмейн, о котором они знали куда больше, чем о Дине. На прошлой неделе, журналисты все же завалились к Дину в палату, но вовремя появился Сэм и, чуть не выпуская пар из ноздрей, без особых церемоний просто вышвырнул их вон. Так что все перемалывали косточки Рудмейну, приписав ему возможные и невозможные грехи.

— Что, так про Рудмейна ничего и не слышно? — спросил Дин для проформы, лишь бы отвлечь Сэма.

— Ничего, — буркнул тот, все еще разозленный. — Дети перестали погибать сразу после того, как ты попал в больницу. И это только доказывает тот факт, что ему теперь нужен только ты.

— Этого мы не знаем, — твердо возразил Дин. — Возможно, он просто скрывается от закона. Теперь, когда его имя известно на весь штат, у него не остается выбора, кроме как забиться в нору и не высовываться.

Сэм сжал губы в тонкую полоску и покачал головой.

— Не сработают со мной твои сказки для наивных детей.

Дин и сам все последнее время, когда уже мог не спать по половине суток и самостоятельно есть, думал об этом. Было очень, очень — чертовски — странно, что Рудмейн за месяц так и не явился в больницу, чтобы закончить свое дело. Дин был уверен: Рудмейн успел сто раз узнать, в какой больнице он находится, и, возможно, даже палату. Дин мог бы списать все на простой страх перед розыском, но это понятие точно не относилось к тому, кто, почти не скрываясь, убил нескольких детей. В любом случае, он мог бы рискнуть переодеться и затеряться в толпе докторов, и с вероятностью девяносто пять процентов это сработало бы, и Дин не смог бы себя защитить, реши Рудмейн заявиться ему в один из тех хреновых дней. Сэм тоже не сидел у его постели круглосуточно, хотя и пытался, пока медсестры его не выгоняли, клятвенно обещая, что не оставят Дина без присмотра. Бред, конечно…

Но Рудмейн не пришел. Не попытался прихлопнуть очень легкую и доступную добычу. Будто он специально чего-то выжидал, хотел, чтобы Дин встал на ноги и тогда… Что — тогда, Дин не представлял. Но то, что это все не было случайностью и чистым везением, был уверен. И он знал, Сэм тоже все время об этом думает, поэтому и бесится. Нет бы хоть немного порадоваться, что все обошлось, так он переживает лишь о том, что они застряли в пучине неизвестности, откуда и когда ждать нового удара.

Поэтому Дин ничего ответил на реплику Сэма, грозясь напороться на новую волну гнева и сорваться самому. Он затарабанил пальцами по кровати, нетерпеливо смотря на дверь.

— И где Бернс? Я уже хочу выписаться и свалить отсюда. Черт бы побрал его последний осмотр.

— По-хорошему, тебе еще лежать и лежать здесь, но хрен тебя заставишь.

— Хрен меня заставишь, — произнес Дин в ту же секунду, что и Сэм — последние слова.

Дин громко фыркнул, и Сэм невольно рассмеялся.

Через пятнадцать минут Бернс, наконец, пришел. Дин терпеливо вынес обычную процедуру предвыписной проверки, предоставив Сэму вникать во все нюансы принятия лекарств и ограничений жизнедеятельности. Он проходил через это уже не раз и прекрасно знал, что спустя неделю, несмотря на дозор Сэма, он пошлет все эти распорядки куда подальше. Но сейчас он пока мог дать Сэму возможность позаботиться о нем и послушно впихивать в него таблетки, потому что брат все еще не мог успокоиться после произошедшего. Отчасти Дин его понимал и поэтому пытался не показывать своего раздражения на излишне беспокойные взгляды.