Дело о мощах и скелетах

Шерлок Холмс

Мы прогуливались в той части Ботанического сада, что примыкает к улице Генриха IV, и видели возвышающиеся над домами шпили Кафедрального собора Монпелье — довольно мрачного романского сооружения, из которого позднее предпринимали попытки сотворить нечто ажурное и готическое, но безуспешно. Собственно, в Монпелье мы заехали на неделю, потом собирались два-три дня провести в Париже, а оттуда уже вернуться в Англию. На исходе четвёртого года нашей с Уотсоном совместной жизни я вдруг подумал, что мы ещё ни разу не выезжали с ним никуда, кроме как по делу. Поэтому я категорически настоял, чтобы доктор избавился от пациентов не меньше чем на две с половиной недели, и увёз его во Францию, на побережье, в столицу нового, возвращённого в лоно католической церкви Лангедока. Всегда терпеть не мог классицизм, но город являл собой смесь эпох и стилей, и там было на что посмотреть. Вначале мы прожили несколько дней в деревне неподалёку от моря — если уж сибаритствовать, то не стоит себе ни в чём отказывать, тем более в морских купаниях.

Приехав в Монпелье, мы в первый же день заблудились в исторической части среди почти одинаковых домов, на таких узких улочках, что экипаж там с трудом смог бы протиснуться. Измучившись от жары, проголодавшись, мы набрели, наконец, на маленький ресторанчик, и Уотсон обратился ко мне с пламенной речью в защиту комфорта и цивилизации, так что на другой день мы бродили по прохладным залам музея Фабра, где я имел честь представить Джону полотна Клода Жозефа Верне, моего прадеда.

На аллее меж тем становилось многолюдно, и мы отправились вглубь сада, к прудам. Конечно, глубина и расстояния тут — понятия относительные, сад совсем небольшой, зато коллекция растений подобрана со вкусом. Нам даже повезло найти скамейку в тени, и мы уселись, имея перед собой вид на оранжереи и водную гладь с торчащими головками лотоса.

Уотсон откинулся на спинку скамьи и довольно улыбнулся.

— Я видел при входе в сад художника с акварелями, — сказал он как бы между прочим. — Согласитесь, работы довольно милые.

Я хмыкнул, но кивнул:

— Лучше они, чем открытки. Посмотрим.

— Для миссис Хадсон стоило бы привезти парочку. Что вы смеётесь?

— Ну как же обойтись без подношений квартирной хозяйке.

На самом деле меня позабавила мысль, что мы поразительно сейчас напоминаем супругов на отдыхе. Пока нас никто не мог видеть, я взял Уотсона за руку. Не так часто я позволял себе подобные вещи, но в его улыбке не было удивления, и я порадовался, что, кажется, способен внушить дорогому человеку веру в свои чувства. Хотя сам я не был так уж спокоен. Увы, я должен был признаться, что мечтал опять оказаться на Бейкер-стрит, и не скука являлась тому причиной, вовсе нет. Я так привык к нашему устоявшемуся существованию, к тому, что доктор подстроил свою жизнь под мои запросы и чудачества, привык думать, что он мой. А уехав из мрачного Лондона, обнаружил, что способен на беспочвенную ревность.

Уотсон радовался поездке как ребёнок, и в нём вдруг проснулась общительность, его тянуло к людям — он расспрашивал обо всём, что видел. Я как-то почти машинально переводил, замечая тем не менее что не утратил знания языка и произношения, но при этом не мог не обратить внимания, что доктор мой неожиданно нравится всем. Ему улыбались женщины — это я ещё мог пережить. Француженки, в конце концов. Но ему улыбались мужчины. Я уверял себя, что французы вообще более открытый народ, чем мы, англичане, и глупо видеть в каждом встречном счастливца, освобождённого от опасений угодить за решётку благодаря Кодексу Наполеона.

Я окончательно утвердился в мысли, что являюсь законченным эгоистом и собственником, и тщательно скрывал эти внезапные приступы ревности.

— Спасибо, — неожиданно сказал Уотсон.

— За что?

— Такие чудесные дни…

Я сжал его ладонь.

Да, дни стояли чудесные, а ночи были ещё чудеснее. Дверь между нашими смежными спальнями закрывалась только ранним утром, когда Уотсон уходил к себе, и я немного завидовал прохладе его нетронутой за ночь постели — мои же простыни не остывали. Чаще всего я просыпался чуть раньше и смотрел на спокойное лицо Джона, изучал, скользил взглядом по знакомым чертам — и всё равно не мог насмотреться. И успевал закрыть глаза, прежде чем он проснётся. Когда он осторожно целовал меня перед тем, как уйти к себе, я с трудом продолжал дышать спокойно и размеренно, притворяясь спящим.

Париж показался нам раем, но пора было возвращаться на грешную землю. Сразу как приехали в Лондон, мы отправились в «Диоген», порадовав тем самым Майкрофта, а Уотсон убедился, что за время его отсутствия главный пациент был паинькой.

Для полного счастья не хватало только интересного дела — я успел соскучиться по работе, такой вот эгоист. И небеса сжалились — причём в буквальном смысле, послав своего служителя прямо во время завтрака на второй день после нашего с Уотсоном возвращения.