Фандом: Ориджиналы. Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья.
Добавить в моё избранное
28 мин, 4 сек 369
В толпе мелькает рослая фигура Володи, и любовь болью отзывается в Варином сердце. Если и жить — так ради любви. Она одна может спасти всех, так, кажется, Федор Михайлович говорил…
— Ты пришла, — говорит Володя взволнованно и целует ее замерзшую руку. — Что случилось?
Варя вдруг понимает, что по щекам текут горячие едкие слезы.
— Пашу убили. Березина. И его однокурсников, — Варя беззвучно всхлипывает, глядя в серые Володины глаза. — Ведь никто не знал, кто они. У Паши поддельные документы были — на всякий случай, еще сразу, как император отрекся, и семья уехала на юг.
Володя хмурится, но в его лице сожаления нет.
— Я говорил тебе, что оставаться здесь нельзя. Мне дали место на заводе и комнату в общей квартире. Вот только в Москве. Но ведь и лучше — город большой, кто к нам приглядываться будет?
— В Москве? — Варя смотрит на него непонимающе и вдруг смертельно бледнеет. — Новый человек… Новый человек — как новый вид. Безжалостный, бесчувственный, безбожный. Зачем, Володя?
Его лицо не меняется, только в глазах появляются холодные огоньки.
— Как думаешь, мне, бывшему офицеришке, квартирку дали? Как поверили, что на их стороне? Прижали они меня к стене, Варя, в угол загнали. Не верим тебе, что вдруг за нас хочешь быть, против этих белых сволочей. А я твои глаза вспомнил, Варенька, твои чистые синие глаза — и так жить захотелось, с тобой жить, и любить тебя — что выдал. Нас с тобой спас.
— Себя! — кричит надрывно Варя и прохожие нервно озираются. — Тебе, наверное, жена нужна, просто так не берут. А я уже… размечталась! Думала — вот, мир вокруг рушится, ничего не осталось — но любовь-то, любовь жива, всегда жива будет. За нее, как за соломинку, ухватиться можно. Но и та мертва в этом окаянном городе.
— Варя! Послушай, если хочешь выжить, придется жертвовать, придется вертеться…
— Ненавижу тебя. И себя — ненавижу! Для чего родилась? Для этого? — Варя подбирает саквояж и широкими шагами идет прочь.
Володя хватает ее за рукав и резко разворачивает к себе.
— Куда ты идешь, глупая? Нельзя тебе назад! Заберут тебя сразу — я квартиру назвал, где ты жила. Варя, но ведь ради нас, клянусь… Тут или мы — или нас!
Варя растерянно запускает пальцы в мокрые от снега волосы. Некуда идти. Некуда! И денег совсем нет. Паши не стало, а, значит, и еды. Теперь или с голоду умереть, или работать на новых людей. Сколько же денег осталось? Варя опускает руку в карман и вдруг нащупывает револьвер.
Значит — борьба.
Можно ли остаться в стороне в это ужасное время? И как только она так долго пряталась от настоящего, притворяясь, что в нем живет? И молчала — когда Россия говорит на двух совершенно разных языках! Один — вроде бы знакомый, но изменившийся, огрубевший. Второй — непонятный и сладкий, полный тайной лжи.
Которому из них учиться?
— Отдай билет, Володя, — сквозь зубы произносит Варя, с ненавистью глядя в его глаза. — Раз нет никакой чертовой любви, кроме любви к себе, я поеду в Москву, а оттуда — на Дон. Пускай умру — но буду знать, за что умираю. За честь. За красоту. За прошлое. У меня в кармане револьвер. Не отдашь — застрелю. Мне терять теперь нечего. Ты мой ветер, Володя, ты вышвырнул меня в самую язву событий — не вернуться.
Оторвавшись, к дереву уже не прирастешь.
… Володя что-то надрывно кричит ей вслед, но Варя поворачивается к нему спиной и закрывает уши ладонями.
Так бы навек и закрыла.
Пронзительно гудит подошедший паровоз.
Черный дым яростными клубами вырывается на свободу.
Противный, словно человеческий, визг — и красные колеса послушно замирают.
Варя, поглаживая одной рукой револьвер, другой цепляясь за саквояж, останавливается на краю платформы и зло смотрит на прибывающие и прибывающие из здания вокзала роты.
На занесенных снегом шапках — красные звезды.
Солдаты с мрачными лицами в серых шинелях, проходя мимо нее, равнодушно молотят сапогами белый снег.
— Ты пришла, — говорит Володя взволнованно и целует ее замерзшую руку. — Что случилось?
Варя вдруг понимает, что по щекам текут горячие едкие слезы.
— Пашу убили. Березина. И его однокурсников, — Варя беззвучно всхлипывает, глядя в серые Володины глаза. — Ведь никто не знал, кто они. У Паши поддельные документы были — на всякий случай, еще сразу, как император отрекся, и семья уехала на юг.
Володя хмурится, но в его лице сожаления нет.
— Я говорил тебе, что оставаться здесь нельзя. Мне дали место на заводе и комнату в общей квартире. Вот только в Москве. Но ведь и лучше — город большой, кто к нам приглядываться будет?
— В Москве? — Варя смотрит на него непонимающе и вдруг смертельно бледнеет. — Новый человек… Новый человек — как новый вид. Безжалостный, бесчувственный, безбожный. Зачем, Володя?
Его лицо не меняется, только в глазах появляются холодные огоньки.
— Как думаешь, мне, бывшему офицеришке, квартирку дали? Как поверили, что на их стороне? Прижали они меня к стене, Варя, в угол загнали. Не верим тебе, что вдруг за нас хочешь быть, против этих белых сволочей. А я твои глаза вспомнил, Варенька, твои чистые синие глаза — и так жить захотелось, с тобой жить, и любить тебя — что выдал. Нас с тобой спас.
— Себя! — кричит надрывно Варя и прохожие нервно озираются. — Тебе, наверное, жена нужна, просто так не берут. А я уже… размечталась! Думала — вот, мир вокруг рушится, ничего не осталось — но любовь-то, любовь жива, всегда жива будет. За нее, как за соломинку, ухватиться можно. Но и та мертва в этом окаянном городе.
— Варя! Послушай, если хочешь выжить, придется жертвовать, придется вертеться…
— Ненавижу тебя. И себя — ненавижу! Для чего родилась? Для этого? — Варя подбирает саквояж и широкими шагами идет прочь.
Володя хватает ее за рукав и резко разворачивает к себе.
— Куда ты идешь, глупая? Нельзя тебе назад! Заберут тебя сразу — я квартиру назвал, где ты жила. Варя, но ведь ради нас, клянусь… Тут или мы — или нас!
Варя растерянно запускает пальцы в мокрые от снега волосы. Некуда идти. Некуда! И денег совсем нет. Паши не стало, а, значит, и еды. Теперь или с голоду умереть, или работать на новых людей. Сколько же денег осталось? Варя опускает руку в карман и вдруг нащупывает револьвер.
Значит — борьба.
Можно ли остаться в стороне в это ужасное время? И как только она так долго пряталась от настоящего, притворяясь, что в нем живет? И молчала — когда Россия говорит на двух совершенно разных языках! Один — вроде бы знакомый, но изменившийся, огрубевший. Второй — непонятный и сладкий, полный тайной лжи.
Которому из них учиться?
— Отдай билет, Володя, — сквозь зубы произносит Варя, с ненавистью глядя в его глаза. — Раз нет никакой чертовой любви, кроме любви к себе, я поеду в Москву, а оттуда — на Дон. Пускай умру — но буду знать, за что умираю. За честь. За красоту. За прошлое. У меня в кармане револьвер. Не отдашь — застрелю. Мне терять теперь нечего. Ты мой ветер, Володя, ты вышвырнул меня в самую язву событий — не вернуться.
Оторвавшись, к дереву уже не прирастешь.
… Володя что-то надрывно кричит ей вслед, но Варя поворачивается к нему спиной и закрывает уши ладонями.
Так бы навек и закрыла.
Пронзительно гудит подошедший паровоз.
Черный дым яростными клубами вырывается на свободу.
Противный, словно человеческий, визг — и красные колеса послушно замирают.
Варя, поглаживая одной рукой револьвер, другой цепляясь за саквояж, останавливается на краю платформы и зло смотрит на прибывающие и прибывающие из здания вокзала роты.
На занесенных снегом шапках — красные звезды.
Солдаты с мрачными лицами в серых шинелях, проходя мимо нее, равнодушно молотят сапогами белый снег.
Страница 8 из 8
