Фандом: Fullmetal Alchemist. В этом году прошение подали только четверо. Старшему — двадцать восемь, младшему… Хэккель сощурился, глядя в плотные деревянные гранки с предварительными прошениями, скривился и сплюнул.
Добавить в моё избранное
7 мин, 48 сек 196
Гвардии капитан Христен Хэккель ещё с самого начала — когда увидел упрямые глаза мальчишки — понимал, что тот провалится на первом же экзамене из-за банального недостатка опыта: вид такой алхимии, какую изучал новобранец, требовал долгой и усердной работы, якорных цепей вместо нервов и, ясное дело, уж куда более крепкого сложения. Слабые жилы просто-напросто не потянут выдернутых из-под пластов земли жгучих пучков разрушительной энергии — разорвутся с болезненным хрустом, на всю жизнь оставив обладателя калекой. Мало ли таких случаев было, когда военного приходилось списывать, поставив в документе пометку «к дальнейшей службе по состоянию здоровья непригоден»? Не всё ли равно уж, по какой причине — кровь горлом, разорванные сухожилия, смещение позвонков, общая перегрузка…
Сволочная баба эта алхимия, так полагал категоричный Хэккель, который сам от этой области не так давно ещё был далековат — тридцать лет назад его приписали к оружейному делу, и большую часть этого срока Хэккель прожил с гильзами и винтовками в полном мире и добром согласии, — и даже сейчас, переведённый на архивную и бумажную работу по причине глупой коленной травмы, с научными изысками, в общем-то, мало соприкасался. Все жилы выдерет и спиной повернётся, чтоб не сказать хуже, — вот и вся любовь её.
Неблагодарное это дело!
В этом году прошение подали только четверо. Старшему — двадцать восемь, младшему…
Хэккель сощурился, глядя в плотные деревянные гранки с предварительными прошениями, скривился и сплюнул.
Боги пентонские! Неполные восемнадцать. О чём этот пацан думает? С каких это, интересно, пор в славную аместрийскую армию набирают детей? Это ж не третья отечественная, когда на мобилизацию школяров безусых брали — вроде бы слава богу живём, уже двенадцатый мирный год! Помнится, даже шутка тогда ходила: мол, школьников в армию набирают, когда молодёжи уже не осталось…
А младший действительно выглядел пацаном рядом с куда более складными Морриганом, Бальдсом и Зейгеном, когда скромно ошивался около регистраторской; Хэккель, не удержавшись, встал из-за стола, когда мальчишка вошёл к нему в кабинет, растерянно прижимая к груди старую фуражку и документы, подшагал к нему едва ли не вплотную и рявкнул, глядя на него сверху вниз — в том было всего-навсего футов пять с половиной, если не меньше:
— Патлы срежь, сопляк!
— Не срежу, капитан! — так же твёрдо выплюнул мальчишка, старательно не отводя взгляда, и редко идущий на компромисс Хэккель мысленно прибавил в своих довольно непритязательных симпатиях пару очков: самоуверенный, отвечать не боится. Что ж, уже что-то.
Волосы у мальчишки были и впрямь хороши — длинные, смоляно-чёрные, аккуратно завязанные в узел.
— Тебе хочется, чтобы тебя дразнили девкой?
— Не хочется, капитан. — Голос мальчишки был ровным, не мечущимся в разные тембры и не срывающимся в хрип. Уже перестал «ломаться», значит… — Обычай такой у южан. До шестнадцати лет не трогать, потом отец на совершеннолетие под корень отрезает.
— А что с отцом?
— Застрелен при подавлении бунта в северо-восточном округе Хано.
— Кто твой отец?
— Подполковник Хольгер Левий, капитан.
— Южанин?
— Аместриец.
— Значит, мать южанка?
— Так. Мартина Ийон.
— Вот оно что. Южанка…
Хэккель сурово ткнул пальцем в плечо мальчишки.
— Слушай-ка сюда, мисс Хольгер Левий, и запоминай — повторять не стану! Провалишься — путь сюда тебе навек закажут. Армия не для сопливых, усёк?
— Давно усёк, капитан.
Мальчишка с недрогнувшим выражением взял свободной рукой под несуществующий козырёк.
Капитан ещё раз сухо сплюнул, отвернулся и тяжело уселся за заваленный бумагами зелёный стол, болезненно кривясь: плохо зажившее колено опять заныло.
— Давай сюда бумаги, малёк. Скажи-ка ещё раз: какого ты года?
— Восьмидесятого…
Морриган приятельски улыбнулся младшему и толкнул его в плечо.
— Ты хоть здоровый, пацан. Меня брать ни в жисть не хотели.
— С чего? — недружелюбно покривился юнец. — Такого-то медведя…
И запнулся, недоверчиво щурясь и с немым вопросом вглядываясь в неодинаковые глаза, как ему казалось, бывшего соперника, больно задевшие контрастом яркой чистой синевы и мутного, почти что наизнанку вывернутого матового белка.
— Красавец, да? — Морриган беззлобно щёлкнул себя по прищуренному незрячему глазу. — Это с рождения. Навсегда. Ни черта не вижу. Батька мой водил грузовик, я у него старший, он меня тоже научил. Своя пекарня была… Я и рад был, два года с грузом отгонял от Центра до Сарденхилла. А потом… — Он обречённо отмахнулся. — Какого чёрта они прикопались к тому, что я полуслепой? Я получше прочих водил. Ну и нельзя, сказали…
— Слепого взяли, — безжалостно отвернулся юнец, — а почему меня не взяли?
Сволочная баба эта алхимия, так полагал категоричный Хэккель, который сам от этой области не так давно ещё был далековат — тридцать лет назад его приписали к оружейному делу, и большую часть этого срока Хэккель прожил с гильзами и винтовками в полном мире и добром согласии, — и даже сейчас, переведённый на архивную и бумажную работу по причине глупой коленной травмы, с научными изысками, в общем-то, мало соприкасался. Все жилы выдерет и спиной повернётся, чтоб не сказать хуже, — вот и вся любовь её.
Неблагодарное это дело!
В этом году прошение подали только четверо. Старшему — двадцать восемь, младшему…
Хэккель сощурился, глядя в плотные деревянные гранки с предварительными прошениями, скривился и сплюнул.
Боги пентонские! Неполные восемнадцать. О чём этот пацан думает? С каких это, интересно, пор в славную аместрийскую армию набирают детей? Это ж не третья отечественная, когда на мобилизацию школяров безусых брали — вроде бы слава богу живём, уже двенадцатый мирный год! Помнится, даже шутка тогда ходила: мол, школьников в армию набирают, когда молодёжи уже не осталось…
А младший действительно выглядел пацаном рядом с куда более складными Морриганом, Бальдсом и Зейгеном, когда скромно ошивался около регистраторской; Хэккель, не удержавшись, встал из-за стола, когда мальчишка вошёл к нему в кабинет, растерянно прижимая к груди старую фуражку и документы, подшагал к нему едва ли не вплотную и рявкнул, глядя на него сверху вниз — в том было всего-навсего футов пять с половиной, если не меньше:
— Патлы срежь, сопляк!
— Не срежу, капитан! — так же твёрдо выплюнул мальчишка, старательно не отводя взгляда, и редко идущий на компромисс Хэккель мысленно прибавил в своих довольно непритязательных симпатиях пару очков: самоуверенный, отвечать не боится. Что ж, уже что-то.
Волосы у мальчишки были и впрямь хороши — длинные, смоляно-чёрные, аккуратно завязанные в узел.
— Тебе хочется, чтобы тебя дразнили девкой?
— Не хочется, капитан. — Голос мальчишки был ровным, не мечущимся в разные тембры и не срывающимся в хрип. Уже перестал «ломаться», значит… — Обычай такой у южан. До шестнадцати лет не трогать, потом отец на совершеннолетие под корень отрезает.
— А что с отцом?
— Застрелен при подавлении бунта в северо-восточном округе Хано.
— Кто твой отец?
— Подполковник Хольгер Левий, капитан.
— Южанин?
— Аместриец.
— Значит, мать южанка?
— Так. Мартина Ийон.
— Вот оно что. Южанка…
Хэккель сурово ткнул пальцем в плечо мальчишки.
— Слушай-ка сюда, мисс Хольгер Левий, и запоминай — повторять не стану! Провалишься — путь сюда тебе навек закажут. Армия не для сопливых, усёк?
— Давно усёк, капитан.
Мальчишка с недрогнувшим выражением взял свободной рукой под несуществующий козырёк.
Капитан ещё раз сухо сплюнул, отвернулся и тяжело уселся за заваленный бумагами зелёный стол, болезненно кривясь: плохо зажившее колено опять заныло.
— Давай сюда бумаги, малёк. Скажи-ка ещё раз: какого ты года?
— Восьмидесятого…
Морриган приятельски улыбнулся младшему и толкнул его в плечо.
— Ты хоть здоровый, пацан. Меня брать ни в жисть не хотели.
— С чего? — недружелюбно покривился юнец. — Такого-то медведя…
И запнулся, недоверчиво щурясь и с немым вопросом вглядываясь в неодинаковые глаза, как ему казалось, бывшего соперника, больно задевшие контрастом яркой чистой синевы и мутного, почти что наизнанку вывернутого матового белка.
— Красавец, да? — Морриган беззлобно щёлкнул себя по прищуренному незрячему глазу. — Это с рождения. Навсегда. Ни черта не вижу. Батька мой водил грузовик, я у него старший, он меня тоже научил. Своя пекарня была… Я и рад был, два года с грузом отгонял от Центра до Сарденхилла. А потом… — Он обречённо отмахнулся. — Какого чёрта они прикопались к тому, что я полуслепой? Я получше прочих водил. Ну и нельзя, сказали…
— Слепого взяли, — безжалостно отвернулся юнец, — а почему меня не взяли?
Страница 1 из 3
