Укромный уголок

Укромный уголок

Известие о смерти матери достигает ушей Джорджа Уикхема на четыре года позже, чем должно было. Ему уже пятнадцать, он уже восемь лет живёт в Пемберли и учится вместе с сыном владельца поместья, он плохо помнит свой дом, где ни разу не был с того самого дня, как отец привёл его в Пемберли, и, по правде говоря, ему нравится жить в поместье. О матери Уикхем не слышит все эти восемь лет да и едва ли вспоминает, но почему-то чувствует себя совершенно разбитым.

Укромных уголков, в которые можно тайком пробраться, чтобы побыть в одиночестве, в Пемберли теперь не так много — с того самого момента, как Джорджиана Дарси научилась бегать. Уикхем усмехается — огромное поместье, а наедине со своими мыслями почти нигде не побыть. А сейчас как раз такой случай, когда больше всего на свете хочется побыть одному.

Известие достигает его ранним утром. В это время в поместье обычно ещё все спят — только у Джорджа есть глупая привычка вставать пораньше и болтаться без дела по многочисленным залам Пемберли, пока все Дарси спят. И именно благодаря этой привычке Джордж Уикхем и успевает случайно подслушать разговор поварихи, миссис Брайнс, с фермером из ближайшей деревеньки. Сначала, по правде говоря, Джордж подслушивает лишь потому, что боится выйти из-за колонны и показаться поварихе на глаза — он часто таскает у неё из-под носа пирожки, яблоки и разные сладости, так что, не хочет лишний раз обнаруживать своё присутствие. То, что речь идёт именно о нём, Джордж Уикхем понимает, когда миссис Брайнс начинает говорить о «хозяйском подкидыше», как она его зовёт. Это заставляет его задержаться ещё ненадолго, хотя путь уже свободен. Уикхем слушает, пока повариха рассуждает о его отце, что когда-то работал в Пемберли управляющим, и слушает не очень-то внимательно, зато первое слово о матери заставляет его насторожиться. С того самого дня, как Джордж переступил порог поместья, о матери он слышит впервые.

— Миссис Уикхем — эта ужасная женщина — умерла четыре года назад, — говорит фермер, отвечая на вопрос своей приятельницы, с таким презрением, что хочется как следует ему врезать. — Думаю, и к лучшему — мальчишке лучше уж не иметь никакой матери, чем иметь такую.

Джордж категорически не согласен с этими жестокими и, пожалуй, не совсем справедливыми словами. Но, всё ещё боясь выдать своё присутствие, он молчит, тихонько прижавшись к холодной колонне, и старается не дышать, хотя больше всего на свете ему хочется выскочить и заставить этих отвратительных людей замолчать. Только вот он всё стоит, не двигаясь с места, прижимаясь щекой к холодному камню и желая разреветься и кого-нибудь ударить.

Уикхем толком и не помнит, как оказывается в другом конце поместья. Ноги несут его куда-то, и он даже не знает — видела ли его миссис Брайнс, когда он уходил. Больше всего на свете ему сейчас хочется побыть в одиночестве, чтобы дать волю слезам. Это уже потом ему захочется разбить вдребезги все старинные вазы в поместье Дарси, но сейчас всем сердцем он желает лишь одного — выплакаться так, чтобы никто этого не заметил. Ему больше не пять лет, говорит себе Джордж Уикхем, стараясь держать себя в руках. Уж теперь-то его слёз никто не должен увидеть.

Он думает о том, что может сказать мистер Дарси, увидевший такую «неблагодарность» воспитанника (отец всегда называл слёзы Джорджа по любому поводу неблагодарностью, хотя сам мальчик никогда не мог с этим согласиться), почти видит высокомерное снисхождение Фицуильяма и слышит воображаемый смех Джорджианы, что говорит ему, что даже она не плачет, когда кто-то может это увидеть.

Итак, укромных уголков в Пемберли совсем немного, и пробираться туда довольно нелегко. И уж точно не все из них годятся для того, чтобы грустить — Джордж не хочет, чтобы некоторые из них, особенно горячо любимые, в будущем неизменно напоминали ему об этом дне, об этой тупой боли в груди и о слезах, что вот-вот вырвутся наружу.

Он уже почти проносится мимо пустующей с момента смерти миссис Дарси комнаты — там, чуть дальше, есть замечательный коридор с античными статуями, куда практически никто не заходит, — когда в голову приходит мысль, что грустить или сердиться, наигрывая что-то на рояле, куда менее тоскливо и больно, чем просто грустить или сердиться, и Джордж, ненадолго замерев в дверях, словно раздумывая, проскальзывает в комнату, подбирается поближе к роялю и открывает крышку.

Мистера Дарси в Пемберли нет, так что можно не бояться разбудить или потревожить его игрой. Разбудить или потревожить Фицуильяма или Джорджиану Уикхем нисколько не боится — сейчас они не могут испортить ему жизнь в достаточной мере, чтобы стоило об этом беспокоиться. Джорджиана ещё слишком мала, а высокомерие Фицуильяма Джордж научился выносить давным-давно — ещё тогда, когда тот не был настолько высокомерным и горделивым.

Уикхем пододвигает высокий стул поближе к роялю, а потом минут пять роется в запылённом изящном сундучке, что ужасно нравился миссис Дарси.