Фандом: Романтический мир Джейн Остин. О грустных известиях, укромных уголках Пемберли и маленьких девочках, мечтающих играть на рояле.
Добавить в моё избранное
9 мин, 21 сек 258
Там лежат ноты — не все, что есть в доме, конечно, но идти в гостиную за теми, по которым он обычно играет, совершенно не хочется. И эти подойдут, думает Джордж. Вполне подойдут, тем более, что когда-то ему приходилось по этим играть миссис Дарси. Вероятно, он и сейчас сможет хоть что-то из этого вспомнить.
Уикхем проигрывает подряд несколько произведений Генделя — куранту, пассакалью, сарабанду и пару минорных сонат. Эти произведения он знает несколько лучше остальных, так как и теперь каждый вечер играет что-нибудь из них в гостиной, что вполне позволит думать о матери, а не о том, какую ноту следует нажимать следующей, да и они первыми попадаются ему под руку — пусть сначала он и хочет найти что-нибудь получше, что-нибудь более мелодичное и певучее.
Пальцы механически отстукивают по клавишам знакомые мелодии. Уикхем даже в ноты почти не смотрит — он прекрасно знает их и без этого. Джордж слышит эти мелодии — где-то далеко за собственными мыслями, — но не вслушивается, погружённый в собственные мысли и воспоминания.
Он помнит дом, довольно тесный, заставленный сундуками с одеждой, от которой всегда хорошо пахло, с низкими потолками, крохотными комнатами и всего одним большим окном в родительской спальне, куда редко удавалось пробраться. Помнит, что часто чувствовал себя голодным. Помнит крупные яблоки у соседей, старую ворчливую няню, что научила его многим полезным правилам, и то, как лёжа на полу в старенькой заштопанной курточке рисовал красным карандашом, выклянченным у соседа, свою маму.
Только сейчас Джордж Уикхем понимает, что за эти восемь лет, проведённых в Пемберли, совсем позабыл её лицо — он пытается вспомнить, честное слово, пытается, но вспоминаются лишь яркие наряды, многочисленные ленты и украшения, напомаженные волосы, запах её духов, от которых невозможно было дышать, и голос, громкий и резкий, но почти всегда весёлый. Но не лицо. Её лица он не может увидеть в своей памяти, как ни старается.
Он только знает, что когда-то считал её самой красивой женщиной на всём белом свете, и что теперь она уж точно навсегда останется для него такой, даже если в действительности всё было не так — так как отец наверняка сжёг все её портреты ещё в тот год, когда спихнул все заботы о воспитании и образовании сына на мистера Дарси, а того человека, что и являлся причиной столь дурной репутации миссис Уикхем, Джордж вряд ли когда-нибудь увидит.
И он решительно не понимает — почему же чувствует себя настолько несчастным. Джордж Уикхем не видит ни отца, ни матери уже восемь лет, уже не помнит их лиц, он живёт в Пемберли, пользуется любовью мистера Дарси и его маленькой дочери, пусть с Фицуильямом отношения и складываются не слишком хорошо. Ему просто не должно быть настолько плохо сейчас, говорит себе Уикхем. Он должен сердиться на эту женщину за то, что она бросила их с отцом, презирать её за распущенность, расточительство и легкомыслие, а не желать разрыдаться при каждой мысли о ней.
То, что в комнате он находится не один, Джордж замечает лишь тогда, когда, наконец, доигрывает все те произведения Генделя, которые знает наизусть. Он уже тянется за новыми нотами — сундучок с ними стоит на расстоянии вытянутой руки, — когда видит серьёзное и воодушевлённое личико Джорджианы. Она сидит на полу в своей ночной рубашке, зябко поджимая под себя босые ноги, её белокурые волосы совершенно спутаны ото сна, а серые глаза смотрят на него с таким преклонением и восхищением, что Уикхем невольно чувствует гордость.
— Сыграй ещё! — тихо-тихо, едва ли не шёпотом, просит маленькая мисс Дарси, что Джордж сначала думает, что эти слова ему просто почудились.
Она всегда говорит так тихо и так мало. Джордж прекрасно знает, что её наполовину глухую гувернантку это неимоверно раздражает — что девочка настолько необщительна, что в каждое слово приходится вслушиваться, чтобы понять, что та стесняется всего на свете и редко улыбается.
Но сам он лишь кивает, берёт сундучка ещё какие-то ноты — кажется, это соната Гайдна, — и послушно играет ещё, на этот раз совершенно забывая о своих мыслях и думая только о музыке. Выходит, должно быть, несколько лучше, чем когда он пытался сосредоточиться на том, как выглядела когда-то его мать. Уикхем уверен, что выходит намного лучше.
Личико Джорджианы озаряется радостью, и через некоторое время она встаёт с пола, видимо совсем озябнув, встаёт у краешка рояля, приподнимаясь на цыпочках, чтобы всё рассмотреть, и внимательно смотрит за тем, как пальцы Джорджа Уикхема пробегают по клавишам, заставляя звучать давно знакомую ему мелодию.
А Джордж снова принимается за куранту Генделя — он почему-то уверен, что её Джорджиана вряд ли слышала, а если и слышала, то с удовольствием послушает ещё. Её крайне редко пускают сидеть в гостиной, вдруг приходит Уикхему в голову.
Уикхем проигрывает подряд несколько произведений Генделя — куранту, пассакалью, сарабанду и пару минорных сонат. Эти произведения он знает несколько лучше остальных, так как и теперь каждый вечер играет что-нибудь из них в гостиной, что вполне позволит думать о матери, а не о том, какую ноту следует нажимать следующей, да и они первыми попадаются ему под руку — пусть сначала он и хочет найти что-нибудь получше, что-нибудь более мелодичное и певучее.
Пальцы механически отстукивают по клавишам знакомые мелодии. Уикхем даже в ноты почти не смотрит — он прекрасно знает их и без этого. Джордж слышит эти мелодии — где-то далеко за собственными мыслями, — но не вслушивается, погружённый в собственные мысли и воспоминания.
Он помнит дом, довольно тесный, заставленный сундуками с одеждой, от которой всегда хорошо пахло, с низкими потолками, крохотными комнатами и всего одним большим окном в родительской спальне, куда редко удавалось пробраться. Помнит, что часто чувствовал себя голодным. Помнит крупные яблоки у соседей, старую ворчливую няню, что научила его многим полезным правилам, и то, как лёжа на полу в старенькой заштопанной курточке рисовал красным карандашом, выклянченным у соседа, свою маму.
Только сейчас Джордж Уикхем понимает, что за эти восемь лет, проведённых в Пемберли, совсем позабыл её лицо — он пытается вспомнить, честное слово, пытается, но вспоминаются лишь яркие наряды, многочисленные ленты и украшения, напомаженные волосы, запах её духов, от которых невозможно было дышать, и голос, громкий и резкий, но почти всегда весёлый. Но не лицо. Её лица он не может увидеть в своей памяти, как ни старается.
Он только знает, что когда-то считал её самой красивой женщиной на всём белом свете, и что теперь она уж точно навсегда останется для него такой, даже если в действительности всё было не так — так как отец наверняка сжёг все её портреты ещё в тот год, когда спихнул все заботы о воспитании и образовании сына на мистера Дарси, а того человека, что и являлся причиной столь дурной репутации миссис Уикхем, Джордж вряд ли когда-нибудь увидит.
И он решительно не понимает — почему же чувствует себя настолько несчастным. Джордж Уикхем не видит ни отца, ни матери уже восемь лет, уже не помнит их лиц, он живёт в Пемберли, пользуется любовью мистера Дарси и его маленькой дочери, пусть с Фицуильямом отношения и складываются не слишком хорошо. Ему просто не должно быть настолько плохо сейчас, говорит себе Уикхем. Он должен сердиться на эту женщину за то, что она бросила их с отцом, презирать её за распущенность, расточительство и легкомыслие, а не желать разрыдаться при каждой мысли о ней.
То, что в комнате он находится не один, Джордж замечает лишь тогда, когда, наконец, доигрывает все те произведения Генделя, которые знает наизусть. Он уже тянется за новыми нотами — сундучок с ними стоит на расстоянии вытянутой руки, — когда видит серьёзное и воодушевлённое личико Джорджианы. Она сидит на полу в своей ночной рубашке, зябко поджимая под себя босые ноги, её белокурые волосы совершенно спутаны ото сна, а серые глаза смотрят на него с таким преклонением и восхищением, что Уикхем невольно чувствует гордость.
— Сыграй ещё! — тихо-тихо, едва ли не шёпотом, просит маленькая мисс Дарси, что Джордж сначала думает, что эти слова ему просто почудились.
Она всегда говорит так тихо и так мало. Джордж прекрасно знает, что её наполовину глухую гувернантку это неимоверно раздражает — что девочка настолько необщительна, что в каждое слово приходится вслушиваться, чтобы понять, что та стесняется всего на свете и редко улыбается.
Но сам он лишь кивает, берёт сундучка ещё какие-то ноты — кажется, это соната Гайдна, — и послушно играет ещё, на этот раз совершенно забывая о своих мыслях и думая только о музыке. Выходит, должно быть, несколько лучше, чем когда он пытался сосредоточиться на том, как выглядела когда-то его мать. Уикхем уверен, что выходит намного лучше.
Личико Джорджианы озаряется радостью, и через некоторое время она встаёт с пола, видимо совсем озябнув, встаёт у краешка рояля, приподнимаясь на цыпочках, чтобы всё рассмотреть, и внимательно смотрит за тем, как пальцы Джорджа Уикхема пробегают по клавишам, заставляя звучать давно знакомую ему мелодию.
А Джордж снова принимается за куранту Генделя — он почему-то уверен, что её Джорджиана вряд ли слышала, а если и слышала, то с удовольствием послушает ещё. Её крайне редко пускают сидеть в гостиной, вдруг приходит Уикхему в голову.
Страница 2 из 3
