Фандом: Доктор Хаус. Хаус пережил всех, ему под сотню лет, он живёт один в доме Уилсонов и мысленно разговаривает с ушедшим другом. Присутствуют также флэшбэки о той, первой осени, о жизни Хауса с Эмбер после смерти Уилсона и о том, как Эмбер ухаживает за больным Уилсоном. Хэдканон, хэдканон и ещё раз хэдканон.
Добавить в моё избранное
8 мин, 40 сек 189
Нечто подобное она испытывала после рождения Мэрион; по малейшему требованию встать-кормить-укачать; так и тут, всё плыло сплошной заботой, терпением, любовью, отдачей себя в жертву бесконечного круга дней и ночей. Она не помнила себя, не помнила окружающего: все для нее сосредоточилось в больном, в его нуждах и желаниях.
Я сделаю всё, чтобы облегчить твои страдания. Веришь, нет ли? — я не уйду, я сделаю все для тебя… — все, что нужно подать, принести, не медля, вставая для тебя и ложась с тобой, все, что сделает тебе легче. По малейшему желанию подавать, что попросишь, лежать с тобой, согревая и утешая… и я буду рядом до конца…
Он приехал к ней где-то через год после похорон. Они молчали — а что было говорить? — они и не нуждались в словах, настолько уже понимали друг друга. Почти ничего не говоря, пили чай, сидели на кухне. На ней была чёрно-бело-серая клетчатая мужская рубашка, чуть великоватая, с подвёрнутыми рукавами — это он хорошо запомнил.
Потом они пошли в комнату, в ту же самую его спальню, угловую, на втором этаже. Помогала ему с вещами и потом ушла, оставив его укладываться спать. Потом пришла; выключила свет и в той же самой мужской рубашке легла с ним рядом.
Я сделаю всё, чтобы облегчить твои страдания. Всё.«А что, если бы я тогда предложил ей навсегда остаться вместе?» — Хаус представляет себе, как в ту незабвенную осень он сказал бы твёрдым голосом:«А девочка может видеться с отцом». Хаус задрёмывает, Хаус представляет, как они остались бы вместе, ещё тогда, и детей, их собственных детей: их дочь Лиза, блондинка, сероглазка, и, наконец-то — сын. Грег. Он держит его на руках, лицом к себе, кудрявого синеглазого мальчика, и вспышка нежности ярко пронзает его. «У нас не будет ничего такого, что было у меня с моим отцом».
Хаус ясно представляет себе, какой у них шумный, весёлый, счастливый дом, полный веселья и счастья. Пекутся пироги, Эмбер командует на кухне; дети напали на него и с визгом тащат в разные стороны. Грег ухватил за ногу с одной стороны, Лиза — за руку, с другой, а Мэрион повисла на плечах и обхватила руками за шею…
«Дорогая! — кричит он, опираясь на трость. — Дорогая, твой еврейский ребёнок решил меня задушить!» — шум, гам, веселье и радость… Вслед за этим весельем Хаус в полусне вдруг явственно представляет себе лицо Уилсона, и как будто Уилсон смотрит обиженно, спрашивает:«А как же я?» «А ты, Уилсон, уедешь к маме», — объясняет ему Хаус, и так ему делается смешно, что Уилсон должен уехать к маме, такой весёлой кажется эта шутка, что он, просыпаясь, смеётся мелким старческим смехом, и, закашлявшись, окончательно приходит в себя.
«Не сердись, Уилсон. Просто мне так ярко представляется, как будто они на самом деле были, эти детишки».Они любили лежать с ней на широкой кровати, любоваться закатом или просто молчать, — он вытянувшись, а она свернувшись калачиком, поперёк и положив голову к нему на грудь — в этой самой клетчатой рубашке… Зрение у неё под конец падало всё сильнее.«Знаешь, у меня много есть что сказать… Но когда начинаешь говорить, всего почему-то не выскажешь. В жизни всегда многое остается недоговорённым, неоконченным…»
Хаус снова поворачивается и смотрит в окно, на горящий в листьях закат. «Я только хотел сказать тебе…»
Хаус пододвигается к столу, берет ручку и пишет нетвёрдой рукой на листках бумаги:
«Итак, я живу здесь, в этом доме, в заброшенном захолустье, и я, честно говоря, не променял бы его ни на какую швейцарскую деревню. Мэрион в Детройте, выучилась на адвоката, приезжает раз в полгода».
Снова долго глядит в окно. «Знаешь, мне кажется, что она с самого начала как будто знала, что, выходя за одного из нас замуж — выходит за нас обоих, что так ей с самого начала было предназначено. И что она, посланная нам обоим — её жизнь, пламенным огоньком горевшая для нас — всё это знала».
«Что я ещё хочу сказать тебе? Что в долгом одиночестве понимаешь много, чего раньше не понял бы. Что всего за раз не выскажешь, и что, может быть, когда живые пишут письма мёртвым, это довольно смешно — потому что мёртвые и так всё знают лучше нас. Что, оставшись один, начинаешь относиться к людям лучше, и что Бог всегда выполняет, что обещает».Хаус надевает очки, смотрит через них в окно, смотрит на свои разбросанные по столу листы бумаги.
Наступают сумерки, и густые, почти фиолетовые тени тянутся по вечереющей траве.
«А, вот ещё что я узнал, Уилсон. Оказывается, она — полька. Представляешь? Я мало что знаю об этой народности, кроме…» Хаус снимает очки, опять поворачивается к окну, смотрит в густой вечерний сумрак. Возвращается к столу и дописывает:
«Короче, я мало что знаю об этой народности. Но меня будет согревать смутным теплом представление, что это такие…»
Хаус ещё раз задумывается, смотрит в окно, потом снимает бесполезные очки и дописывает: … такие, например, как она«.»
За окном густеют, собираясь в одну сплошную тень, сумерки.
Я сделаю всё, чтобы облегчить твои страдания. Веришь, нет ли? — я не уйду, я сделаю все для тебя… — все, что нужно подать, принести, не медля, вставая для тебя и ложась с тобой, все, что сделает тебе легче. По малейшему желанию подавать, что попросишь, лежать с тобой, согревая и утешая… и я буду рядом до конца…
Он приехал к ней где-то через год после похорон. Они молчали — а что было говорить? — они и не нуждались в словах, настолько уже понимали друг друга. Почти ничего не говоря, пили чай, сидели на кухне. На ней была чёрно-бело-серая клетчатая мужская рубашка, чуть великоватая, с подвёрнутыми рукавами — это он хорошо запомнил.
Потом они пошли в комнату, в ту же самую его спальню, угловую, на втором этаже. Помогала ему с вещами и потом ушла, оставив его укладываться спать. Потом пришла; выключила свет и в той же самой мужской рубашке легла с ним рядом.
Я сделаю всё, чтобы облегчить твои страдания. Всё.«А что, если бы я тогда предложил ей навсегда остаться вместе?» — Хаус представляет себе, как в ту незабвенную осень он сказал бы твёрдым голосом:«А девочка может видеться с отцом». Хаус задрёмывает, Хаус представляет, как они остались бы вместе, ещё тогда, и детей, их собственных детей: их дочь Лиза, блондинка, сероглазка, и, наконец-то — сын. Грег. Он держит его на руках, лицом к себе, кудрявого синеглазого мальчика, и вспышка нежности ярко пронзает его. «У нас не будет ничего такого, что было у меня с моим отцом».
Хаус ясно представляет себе, какой у них шумный, весёлый, счастливый дом, полный веселья и счастья. Пекутся пироги, Эмбер командует на кухне; дети напали на него и с визгом тащат в разные стороны. Грег ухватил за ногу с одной стороны, Лиза — за руку, с другой, а Мэрион повисла на плечах и обхватила руками за шею…
«Дорогая! — кричит он, опираясь на трость. — Дорогая, твой еврейский ребёнок решил меня задушить!» — шум, гам, веселье и радость… Вслед за этим весельем Хаус в полусне вдруг явственно представляет себе лицо Уилсона, и как будто Уилсон смотрит обиженно, спрашивает:«А как же я?» «А ты, Уилсон, уедешь к маме», — объясняет ему Хаус, и так ему делается смешно, что Уилсон должен уехать к маме, такой весёлой кажется эта шутка, что он, просыпаясь, смеётся мелким старческим смехом, и, закашлявшись, окончательно приходит в себя.
«Не сердись, Уилсон. Просто мне так ярко представляется, как будто они на самом деле были, эти детишки».Они любили лежать с ней на широкой кровати, любоваться закатом или просто молчать, — он вытянувшись, а она свернувшись калачиком, поперёк и положив голову к нему на грудь — в этой самой клетчатой рубашке… Зрение у неё под конец падало всё сильнее.«Знаешь, у меня много есть что сказать… Но когда начинаешь говорить, всего почему-то не выскажешь. В жизни всегда многое остается недоговорённым, неоконченным…»
Хаус снова поворачивается и смотрит в окно, на горящий в листьях закат. «Я только хотел сказать тебе…»
Хаус пододвигается к столу, берет ручку и пишет нетвёрдой рукой на листках бумаги:
«Итак, я живу здесь, в этом доме, в заброшенном захолустье, и я, честно говоря, не променял бы его ни на какую швейцарскую деревню. Мэрион в Детройте, выучилась на адвоката, приезжает раз в полгода».
Снова долго глядит в окно. «Знаешь, мне кажется, что она с самого начала как будто знала, что, выходя за одного из нас замуж — выходит за нас обоих, что так ей с самого начала было предназначено. И что она, посланная нам обоим — её жизнь, пламенным огоньком горевшая для нас — всё это знала».
«Что я ещё хочу сказать тебе? Что в долгом одиночестве понимаешь много, чего раньше не понял бы. Что всего за раз не выскажешь, и что, может быть, когда живые пишут письма мёртвым, это довольно смешно — потому что мёртвые и так всё знают лучше нас. Что, оставшись один, начинаешь относиться к людям лучше, и что Бог всегда выполняет, что обещает».Хаус надевает очки, смотрит через них в окно, смотрит на свои разбросанные по столу листы бумаги.
Наступают сумерки, и густые, почти фиолетовые тени тянутся по вечереющей траве.
«А, вот ещё что я узнал, Уилсон. Оказывается, она — полька. Представляешь? Я мало что знаю об этой народности, кроме…» Хаус снимает очки, опять поворачивается к окну, смотрит в густой вечерний сумрак. Возвращается к столу и дописывает:
«Короче, я мало что знаю об этой народности. Но меня будет согревать смутным теплом представление, что это такие…»
Хаус ещё раз задумывается, смотрит в окно, потом снимает бесполезные очки и дописывает: … такие, например, как она«.»
За окном густеют, собираясь в одну сплошную тень, сумерки.
Страница 2 из 3
