Фандом: Ориджиналы. Что видит человек, сидя в самолете?
Добавить в моё избранное
2 мин, 7 сек 74
Город далеко внизу, скрытый сплошной пеленой облаков. Отсюда, с высоты десяти тысяч километров, пелена кажется тонкой — кажется, едва дунет ветер, и она порвется, обнажая землю. Удивителен и ее цвет — солнце клонится к закату, и по мере того, как они все больше наливаются красно-оранжевым огнем, пелена утрачивает яркую снежную белизну, приобретая все более теплый оттенок. Правда, сейчас все еще слишком рано, чтобы его можно было назвать хотя бы молочным. Это дым. Едва-едва серый — словно на открытое пламя бросили мокрые листья или совсем еще зеленую траву.
Мы постепенно снижаемся. Вот уже можно заметить, что пелена не такая ровная, какой кажется сверху. Она местами словно пенится, образуя то хаотичные нагромождения матовых пузырей, то холмы с пологими склонами, которые совсем не отбрасывают тени, но по большей части это абсолютно ровная долина, простирающаяся от края до края видимой части неба. А время идет — и вот уже солнечные лучи стали совсем оранжевыми и беспорядочно расцветили и хаос пузырей, и холмы и необъятную долину. Они буквально вылили многие тонны краски в пространство, и она растеклась, заполнила собою все. Нетронутым осталось только небо — оно все такое же голубое, каким было и двадцать минут, и час назад…
А потом мы погружаемся в эту пелену. В пузыри, в холмы, в дым, в краску… В это мутное пространство, которое уже не чуть серое, ровное, а слоистое. В котором ярко-алые, розовые и оранжевые краски заката перемежаются сине-фиолетовыми оттенками надвигающейся темноты. В котором нет и следа той внешней плавности — оно все изрезано пиками, слои проникают друг в друга остриями, прорастают живыми волокнами, смешиваются в причудливые градиенты. Но чем ближе мы к земле, тем ровнее становятся цвета, буйство красок успокаивается, вновь превращаясь в дым, на сей раз пепельно-серый — настоящий дым пожарища. Так сгорает еще один, прошедший уже день.
И вот пелена рвется. В городе уже достаточно стемнело, чтобы дороги превратились в сияющие мягким оранжевым светом нити, местами запутанные в сложные клубки — в них не сыскать ни начала, ни конца, не сосчитать, сколько сплелось нитей, не понять, какая откуда тянется. Один из таких клубков — аэропорт. Мы стремительно приближаемся к одной нити, составляющей его — той, которая натянута как струна, но потом внезапно обрывается…
Когда спустя еще некоторое время мы смотрим на пелену снизу, уже почти ночь. Она вновь кажется идеально ровной. Но теперь это не дым. Теперь это будто цельный купол, свод которого покрыт матовой фиолетово-оранжевой краской, и покрытие это не имеет ни единого изъяна… А снаружи, наверное, он все так же пузырится, все также чередуются холмы и равнины. И в толще его, наверное, ветер все так же смешивает цвета…
Но мы всего этого уже не видим.
Мы постепенно снижаемся. Вот уже можно заметить, что пелена не такая ровная, какой кажется сверху. Она местами словно пенится, образуя то хаотичные нагромождения матовых пузырей, то холмы с пологими склонами, которые совсем не отбрасывают тени, но по большей части это абсолютно ровная долина, простирающаяся от края до края видимой части неба. А время идет — и вот уже солнечные лучи стали совсем оранжевыми и беспорядочно расцветили и хаос пузырей, и холмы и необъятную долину. Они буквально вылили многие тонны краски в пространство, и она растеклась, заполнила собою все. Нетронутым осталось только небо — оно все такое же голубое, каким было и двадцать минут, и час назад…
А потом мы погружаемся в эту пелену. В пузыри, в холмы, в дым, в краску… В это мутное пространство, которое уже не чуть серое, ровное, а слоистое. В котором ярко-алые, розовые и оранжевые краски заката перемежаются сине-фиолетовыми оттенками надвигающейся темноты. В котором нет и следа той внешней плавности — оно все изрезано пиками, слои проникают друг в друга остриями, прорастают живыми волокнами, смешиваются в причудливые градиенты. Но чем ближе мы к земле, тем ровнее становятся цвета, буйство красок успокаивается, вновь превращаясь в дым, на сей раз пепельно-серый — настоящий дым пожарища. Так сгорает еще один, прошедший уже день.
И вот пелена рвется. В городе уже достаточно стемнело, чтобы дороги превратились в сияющие мягким оранжевым светом нити, местами запутанные в сложные клубки — в них не сыскать ни начала, ни конца, не сосчитать, сколько сплелось нитей, не понять, какая откуда тянется. Один из таких клубков — аэропорт. Мы стремительно приближаемся к одной нити, составляющей его — той, которая натянута как струна, но потом внезапно обрывается…
Когда спустя еще некоторое время мы смотрим на пелену снизу, уже почти ночь. Она вновь кажется идеально ровной. Но теперь это не дым. Теперь это будто цельный купол, свод которого покрыт матовой фиолетово-оранжевой краской, и покрытие это не имеет ни единого изъяна… А снаружи, наверное, он все так же пузырится, все также чередуются холмы и равнины. И в толще его, наверное, ветер все так же смешивает цвета…
Но мы всего этого уже не видим.
