Шрамы

Шрамы

— Не надо.

Шут отстранился, втянул голову в плечи, съежился. Казалось, что еще немного — и он исчезнет, как пикси с первыми солнечными лучами. Шмыгнет в щель в стене — и поминай как звали!

— Любимый …, в шрамах нет ничего постыдного.

Мне хотелось его утешить, но с той ночи, когда он плакал в моих объятиях, Шут больше не позволял к себе притронуться. Отшучивался, уклонялся, избегал любого, даже самого нечаянного прикосновения.

— Не называй меня так.

— Как?

— Так. Я — Шут.

«А еще дурак», — хотелось мне в сердцах добавить, но я сдержался. Снова. Наблюдал, как он одевается в свой коричневый балахон, который чем-то напоминал женское платье. На спине у Шута был огромный безобразный шрам, оставшийся на месте содранной татуировки, но мне порой казалось, что Бледная Женщина не кожу с него приказала срезать, а скорлупу. Надежную, прочную, проверенную годами, за которой было так удобно прятаться. Лишившись этой скорлупы, Шут стал не просто беззащитным — беспомощным. Он не знал, как себя вести и зачем жить дальше. Часто замирал посреди разговора и бессмысленно таращился в пустоту, а мне оставалось только сжимать кулаки в бессильной ярости и следить, чтобы он не натворил глупостей.

Жили мы в заброшенной хижине, которая находилась недалеко от сада драконов. Если бы я захотел, то мог бы вернуться назад в Баккип. Чейд не раз и не два упоминал об этом. Уговаривал, предлагал сделку, шантажировал, даже попробовал давить на жалость. Дескать, Неттл нуждается в отце, Дьютифул — в наставнике, а Молли… Впрочем, о том, в чем нуждается Молли, я старался не думать.

У меня был Шут, который ни за что не вернется к королевскому двору. Роль Лорда Голдена сыграна, а реквизиты отброшены за ненадобностью, как в свое время шутовский колпак и инструменты для резьбы по дереву.

Я знал, что Шут каждый день ходит к каменным драконам. Бродит между ними, порой касается спящих тел и что-то ищет. Что-то очень важное, что разом даст ответы на все вопросы — но не находит. И это ранило его так же сильно, как неспособность видеть будущее.

Шут больше не был Пророком.

«Пуст, — повторял он. — Пуст и бесполезен».

Я не мог исправить тот вред, что причинила ему Бледная Женщина, но кое-что изменить все еще оставалось в моих силах.

Вечером я как обычно развел огонь в очаге и приготовил ужин. Шут вяло ковырял ложкой в тарелке и о чем-то думал, то и дело морща лоб и поглядывая в сторону дверей. Его кожа стала темнее, отчего золотой цвет превратился в теплый ореховый, а черты лица выглядели острее, выразительнее. Если раньше мне казалось, что Шут взрослел, то сейчас он постарел. Это не оставило след на внешности — его кожа по-прежнему была гладкой, без морщин, но Уитом я постоянно ощущал рядом с собой больного, усталого зверя.

— Шут, — позвал я его.

Он посмотрел на меня, и я протянул ему чашу с вязкой мазью, пахнущей душицей и розмарином.

— Шрамы ноют, — сказал я, снимая рубашку. — Поможешь?

Шут на миг замер, нахмурился, а потом робко улыбнулся — впервые за долгое время. Я повернулся к нему спиной, чтобы не мешать. Огонь в очаге горел, языки пламени вытягивались в причудливые формы, сплетались, чтобы через мгновение разлететься искрами. Яблоневые поленья весело потрескивали, освежая воздух. Касания Шута были осторожными и обжигающе холодными. Его пальцы прошлись по рваному шраму от стрелы, потом спустились ниже, к рубленой ране, доставшейся мне от полукровок. Ране, которая едва не убила меня. В этот шрам Шут не столько втирал мазь, сколько просто водил пальцами. Ласкал.

Я сглотнул, было ужасно неловко. Казалось, будто сердце стучит так громко, что еще миг — и выскочит наружу. В комнате невыносимо пахло травами и яблоками, летом, отчего хотелось откинуться назад и представить, что это солнце согревает тебя, а не очаг.

Шрам на плече заинтересовал Шута:

— Откуда он? Раньше я его не видел.

— Неудачно упал, когда чинил крышу.

— А этот? — Он обвел пальцами тонкую белесую нить, тянущуюся вдоль ребер.

— Не успел уклониться на тренировке.

Шут изучал меня руками, глазами. Впервые за долгое время его глаза казались живыми, а взгляд — жадным, требовательным. Он пересел так, чтобы лучше меня видеть. Обработал шрамы на теле, потом потребовал показать руки. Они были грубыми, мозолистыми, привычными к тяжелой работе. И шрамов на них было много: мелких, едва заметных, служивших напоминанием о невнимательности.

В шрамы на лице Шут мазь втирал уверенно, властно. Даже насмешливо фыркнул, когда я чихнул, вдохнув слишком резкий запах лекарства.

Когда он закончил, мы так и остались сидеть друг напротив друга, не в состоянии пошевелиться или что-то сказать. Слова были лишними.

Тишина давила, но я боялся нарушить ее. Боялся потерять миг, когда Шут смотрел на меня, а не мимо.