Шрамы

Но вот он вздохнул и проговорил скороговоркой:

— Помогисошрамомнаспине.

Прозвучало неразборчиво, но я не рискнул переспрашивать. Лишь кивнул и забрал чашу с мазью.

Шорох ткани — и вот Шут повернулся ко мне спиной. Он опустил голову низко-низко, чтобы я не заметил, насколько ему неловко и неприятно, что я вижу его таким. Я сделал вид, что не обратил внимания. Зачерпнул прохладной мази и аккуратно втер ее в шрам на его спине. Ласково, едва ощутимо касался все еще красных воспаленных бугров, а потом, не удержавшись, легко поцеловал обнаженное плечо.

Шут вздрогнул.

Неужели я допустил ошибку? Неужели позволил лишнего, и он вновь замкнется в себе? Я затаил дыхание, ожидая его реакции. Пусть сердится. Пусть кричит, только бы не молчал!

Но вот Шут повернулся ко мне и прошептал:

— Ты не должен.

— Не решай за меня.

Он потянулся ко мне и обхватил лицо. Прислонился лбом к моему лбу, как делал множество раз, и сказал:

— О, Фитц! Порой ты слишком жесток. Я могу пожелать большего.

— Не решай за меня, — повторил я, а потом добавил: — Любимый.

— Не называй меня так.

— А как?

— Ты знаешь, Любимый, — сказал он, сделав акцент на последнем слове. Сейчас передо мной был не тот слабый, потерявший себя человек, не эксцентричный Лорд Голден и не Шут, с которым я дружил в юности. Возможно, это была та самая грань его личности, которую он еще никогда никому не показывал. Она одновременно пугала меня и завораживала.

Я зажмурился, а потом прошептал то, что он хотел услышать и что я сам боялся произнести все это время:

— Фитц.

Кажется, обмен именами в его племени считался высшим проявлением любви. Рассказывал ли он об этом мне, или я это придумал?

Сейчас это не имело значения.

Важным оставалось лишь то облегчение и радость, которую он испытал, услышав заветное слово. Я читал эмоции на его лице, как в открытой книге, и не мог остановиться. Он первым потянулся ко мне. Его губы оказались жесткими, потрескавшимися, а сам Шут — нетерпеливым.

Он напоминал мне путника, долгое время страдающего от жажды и наконец-то нашедшего родник с водой. Самой обычной, пресной, но для него она была слаще и изысканнее вина полувековой выдержки.

Я откинулся на лежак, заменявший мне постель, и увлек Шута за собой. Он рассмеялся, укусил меня за губу — не до крови, лишь наказывая за поспешность. С нажимом провел ладонями по моим плечам и вниз, к ремню. Пряжка щелкнула, а я вздрогнул, ощутив на члене прохладную ладонь Шута. Даже сейчас его кожа была холоднее, чем у обычного человека.

Он начал двигать рукой, второй вцепившись мне в плечо. Его длинные волосы свесились вперед, и мой мир сузился до ощущений и чужому дыханию на лице, едва заметному, ласкающему, как шелк.

Шут двигал рукой уверенно, вдоль ствола, а потом выше, круговыми движениями дразня головку. Я дышал прерывисто, тяжело, но у меня и мысли не было отвернуться или зажмуриться.

Чувствовал, что нельзя. Что если сейчас сглуплю, то Шут мне не простит. А он наблюдал: за моим дыханием, слизывал капли пота со лба, упивался букетом эмоций и улыбался, словно сумасшедший.

Осмелев, я прикоснулся к нему. Сначала неловко, просто обхватив руками. Эда, откуда мне было знать, чего он ожидал? В конце концов, в моей постели были лишь женщины и то не очень много. Но Шуту было этого достаточно.

Позже он признался, что боялся, что я оттолкну. Боялся увидеть на моем лице презрение или — еще хуже! — жалость. Но об этом я узнаю потом, а сейчас я вдыхал запах пота и мускуса, смешанный с травами, целовал его губы, лицо, кожу, позволяя перехватить инициативу.

В какой-то миг мы оба оказались обнаженными. Его рука все еще ласкала мой член, но этих прикосновений мне было мало. Шут понял это и опустился ниже, к паху.

— Что ты…

«… делаешь?» — хотел спросить я, но не успел. Его рот вобрал в себя мой член, вырвав у меня протяжный стон.

Горячо.

Влажно.

Упоительно.

Шут умел пользоваться языком, а его настойчивость сводила с ума. Он глубоко всасывал член, двигал рукой, постепенно наращивая темп. Неосознанно я вцепился в его волосы, желая большего. И он дал мне это. Разрядка была похожа на боль от удара мечом: такая я же неотвратимая и всепоглощающая. Той ночью у меня стало на один шрам больше.

Шут ухмыльнулся и облизал губы, потом лег рядом, прижавшись так тесно, как только мог. Его тело было полностью расслаблено, а дыхание — ровное и размеренное, словно это не он только что довел меня ртом до изнеможения.

— А ты?

— Мне этого достаточно. Пока что.

— Пока что?

— Пока что, — повторил Шут. Его голос был переполнен предвкушением и какой-то безрассудной радостью, словно это я доставил ему удовольствие.