Мальчик и волчица

•1•

Каблуки. Округлые мысы черных туфель. Колготки, порванные на коленках, и дикие стрелки на них, скользящие вверх по худым ногам к краю короткой юбки. Белая блузка, заправленная под широкий кожаный ремень, две верхние пуговицы расстегнуты, ткань очень плотная, так что складки на ней кажутся почти что вырезанными на извести. Молочная кожа открытых рук и длинной шеи. Ключицы, острые, исполосованные шрамами от когтей. Пухлые усмехающиеся губы, сжимающие дымящую сигарету. Распущенные светлые волосы, неуместная девчоночья челка из-под жесткого ободка, злые серые глаза в обрамлении светлых-светлых ресниц. Аккуратный чуть вздернутый нос.

Я смотрю снизу-вверх, снова опускаю взгляд, смотрю по новому кругу.

Лаванда Браун стоит, навалившись на правую ногу и поставив левую на мысок, ее юбка от этого задирается еще выше, и я почти вижу шов на ее чертовых колготках.

«Зачем я здесь», — думаю с меланхоличным недовольством, продолжая тихо прятаться в тени. Лаванда с Авроратом случается каждую неделю, так что нет никакого повода забивать на служебные обязанности стажера, но я все равно каждый раз сбегаю, как мальчишка, в приемный кабинет Кингсли и из-за этого жутко сам на себя сержусь.

Браун курит и дымит с издевательским смаком, Кингсли морщится и воротит нос, откидываясь на спинку своего кресла, но ничего не говорит, даже когда Лаванда бесцеремонно тушит окурок в его кружке с непочатым холодным кофе. Этот строгий устрашающий Кингсли терпеливо молчит, поглядывая на Браун из-под хмуро сдвинутых у переносицы бровей.

Кингсли просто прекрасно понимает, что если вспылит еще и он, то закончить мирно это дело не получится. А еще они с Лавандой как будто бы наедине, по крайней мере, Брутсвер так думает, а потому на миг позволяет себе забыть о роли вечно чем-то недовольного начальника, диктующего свою волю.

— Нахер, — говорит Браун, и я не узнаю в резком раздраженном тоне прежних капризных высоких ноток — так Лаванда раньше общалась, легко посмеиваясь и жеманно растягивая гласные. В школе она была легкомысленной дурочкой, и, честно, я был бы безумно рад, если бы она оставалась такой же, легкой, пустой, непривлекательной. Теперь вот Лаванда почти всегда рычит, рявкает, шипит, гогочет, плюется словами, но никак не жеманничает. В ее светлых глазах слишком много темноты, ее тяжелые презрительные взгляды болезненно царапают мне нутро, когда мы сталкиваемся в лифтах, коридорах, классах аврорской академии. — Пошли вы нахер со своими правилами. Я уже сказала, что не собираюсь проходить это гребаное обследование. Я вам не собака. Я человек.

Кингсли жмурится, снося мат и удушливый запах перегара, которым разит от Лаванды, когда она опирается ладонями о край столешницы, нагибается и почти тычется носом в его нос. Я выдыхаю сквозь зубы, теребя край алой мантии и стараюсь не забываться, не забываться, не забыва… Эта чертова волчица отплясывает на моих нервах, заставляя каждый раз позорно таиться в пыльном алькове, выглядывая из-за промежутка между томами магического права, и наблюдать за вечным действом — Браун против правил. Против закона.

Если в девчонке что-то и осталось от прошлой жизни, так это страсть к играм в эгоцентризм, когда все вращается вокруг, повинуясь ленивым взмахам ее руки. Все остальное в ней — от нового волчьего вируса, полностью впитавшегося в кровь.

Лаванда наклоняется, почти ложится животом на стол, юбка уже не закрывает ничего от стоящего в укрытии стеллажей меня, и я сглатываю, когда вижу ее худощавую задницу и черные трусы под полу-прозрачными колготками.

С волками связываться опасно. Я твержу это про себя, как мантру, когда Лаванда низким вкрадчивым голосом заводит давно заученную речь про то, как ей нужно, чтобы ее убрали из списка зарегистрированных оборотней.

Волки — одиночки по своей природе, волков нельзя приручить.

— Я не смогу нормально устроиться на работу, — говорит она, все еще наваливаясь на правую ногу, трусы сползают ниже, я сглатываю полный рот слюны и стыжусь самого себя — стою здесь и подглядываю, снова пожираю Браун глазами, ее тощие ноги и несуразно тонкое нижнее белье под развратными юбками. Слушаю ее тихий голос с хрипотцой и собственное участившееся сердцебиение, отдающееся вибрацией в глотке.

Я непозволительно слаб перед чем-то животным и несоизмеримо более мощным, чем простое разумное «будь хорошим мальчиком, Гарри». Я испускаю жалобный задушенный стон сквозь плотно сомкнутые зубы и, в последний раз проклиная собственную идиотскую слабость, с силой сжимаю вставший член сквозь ткань аврорской мантии.

Баллы за Ж. А.Б. А. У Браун, конечно, проходные, только вот на самой границе. Майкл Корнер как-то в сентябре обмолвился, что «выше ожидаемого» ей по доброте душевной подарил Слизнорт, и именно из-за этого ничтожного превосходства над«удовлетворительно» Лайзы Турпин, Лаванда теперь — студентка аврорской академии.