Приговор

Приговор

— Химиотерапия, — сказал он, — войдет в комплекс лечения. Но радикальная мастэктомия в вашем случае предпочтительней.

Его слова звучали так, будто он предлагал подстричься по-новому.

— Считается, — он выделил это слово, — что органосохраняющие операции не менее эффективны. Да, возможно, если вы хотите стать нашим пациентом пожизненно.

Это правда, что врачи — циники.

— Я, разумеется, настаивать не могу. Решать только вам, но учтите: чем скорее вы дадите согласие на операцию, тем благоприятнее будет прогноз.

За окном бесилось солнце — туда было больно взглянуть. Лето отыгрывалось в последний месяц.

— И не стоит опасаться операции…

Никто не опасался. Когда ей надо было сделать аборт, она не думала. И наркоз, и вероятность медицинских ошибок.

В детстве была история с гландами. Она ее почти не помнила, а вот больницу запомнила хорошо. По крайней мере, там не было холодных классов, невкусных завтраков и скучных домашних заданий, а потом до конца года можно было не ходить на физкультуру.

Только вот сейчас пошло все не так.

И казалось бы, какая-то глупость. Новая работа — сложно, разумеется, когда тебе сорок три, у тебя очень плохо с английским, образование — учитель начальных классов. Никто уже лет пять не держит секретарей, да их разве вообще сейчас кто-нибудь держит? Мобильные приложения справляются с этим лучше.

А тут — гостиница, набор персонала. И Танька, которая «не смогла» — а к чему ей бросать свою уютную«миничку» на Тверской, где гости — развеселые студенты из разных стран, где песни, смех, отличный интернет и никаких пьяных драк?

Зачем ей менять яркое цветастое гнездышко, где практика кучи языков, где никто не верит, что ей почти пятьдесят («Оу, мэм, сорри, мы думали, что вы гораздо моложе!» — и никакого притворства), куда после смены за ней заезжает муж… простой инженер, а деньги будто ворует… И Танька, конечно, приторговывает кое-чем, иначе откуда там столько веселья?

И медосмотр. Да, там такие вот правила. А потом — понеслась.

Черт. Черт, черт…

В троллейбусе духота и довольные рожи, все стремятся чего-то урвать. Водитель в синей форме, разухабистый голос с объявлением остановок, и пот стекает по ее спине под фирменной блузкой, купленной на распродаже всего за три тысячи, — вот здесь и был магазин, а сейчас красуется надпись «Аренда»…

Город сдается в аренду. Остались только едальни — кафе, кафе, кафе, раньше здесь торговали, теперь жрут. Скоро сожрут все, как до этого — продали.

И ей кажется, что продать кому-нибудь солнце — идея не из самых нелепых.

Синий интерфейс социальной сети, три сердечка, как милостыня, эта чертова дача. Ее теперь надо куда-то девать. Может быть, ее кто-нибудь купит, и уже наплевать на недавно построенный дом (и кредит, который еще три года выплачивать, но есть, наверное, в каждой ситуации что-то хорошее?), и на то, что осенью планировалась автошкола.

Бывший муж. Однокурсницы. Эти люди в списке «друзья» — кто придумал, что они так называются? Если сейчас написать:«Дорогие мои…» — равнодушно пожмут плечами.

Лизка. Улыбается. Вес — сто пятьдесят, хотя, может, преувеличено. Детский писатель, бывший литературный негр. Когда эта тварь своей хуетой стала зарабатывать на полтора месяца на Мальдивах?

Ирина. Ми-ми-ми, сю-сю-сю. Когда-то они работали вместе. Этой бляди уже сорок пять, и на кукольной рожице нет ничего своего. Тупое селфи, краситься она никогда не умела — одна помада, серая дерюжка вместо платья, на заднем фоне — какой-то дворец. И ведь сначала не верилось, что она действительно баронесса. Или графиня, какая теперь уже разница.

Санек. Выражение «задрот унылый» подходило к нему лучше всего. Программист, все мечтал куда-то уехать. Уехал. Не туда, правда, куда так хотел. Невъебический клоун — откуда взялся такой талант? Самомнение у него ого-го, на представлениях, по слухам, аншлаг.

Танька с мужем… с этими все понятно.

Кто? Неужели кому-то есть дело?

Люди, сделанные из не-себя. Люди-не-сами. У нее тоже есть выбор — стать не-самой или просто не стать.

И все-таки этот поганый мир почему-то счастлив.

Счастлива та девчонка с шестого этажа. То ли авария, то ли велосипед. Шестнадцать лет, протез, а ей — ну и ладно.

Нинка, ей тридцать три, она страшна как ночной кошмар, вечно ржет как базарная баба, двое дебелых погодок, муж — как она спит с этим безразмерным уродом? За обучение своих оглоедов где-то в Швейцарии? За тачку стоимостью в половину квартиры? Хотя что Нинка, что ее безразмер стоят друг друга.

И им — ничего. Продолжается жизнь как ни в чем не бывало.

У нее еще тоже не кончена, если верить врачу. Мужику. Интересно, он ржет, отмечая новых бессисых уродин в своем ежедневнике? Может, он ненавидит всех женщин, калеча их, отравляя им жизнь?