Фандом: Дом, в котором. «Из всех дверей выбегают дети. Бросив игру, бросив прялку, на бегу подтягивая чулок, дети бегут за крысоловом, жадно ловя звуки дудки». (Гамельнский крысолов). Почему Слепой выбрал именно Горбача.
Добавить в моё избранное
7 мин, 21 сек 254
Кап-кап-кап-дзинь. Кап-кап-дзииинь. Кап-дзинь. Хлюуууп. Кап-кап-дзинь-дзинь. Хлюп-бом. Кап-кап-кап-боммм.
Осеннее небо устроило недельное слезливое прощание перед неумолимо надвигающейся зимой, рыдая так, словно утратило что-то ценное, и вернуть это не представляется возможным. Ветер налетал порывами и лениво подкидывал вверх почерневшие гнилые листья, ветки и обрывки старых газет. Серый цвет поглотил всё вокруг, смазал границы мира, растворяя стены Дома в Наружности. Мокрый асфальт дороги за оградой блестел зеркалом луж, крупные пузыри на которых лопались и разбегались кругами, не успев возникнуть. Небо плакало навзрыд.
— Дождь, — подчеркнуто равнодушно обронил в тишину Лорд и ртутью стек с подоконника.
Шшшш… ииииу… шшурх…
Лорд выкатился за дверь. Не каждый способен вынести голос неба.
На миг тишину комнаты взрезал грохот и шум коридора. Можно было расслышать скрипучий смех Стервятника, гомон Перекрестка и топот Логов — те промчались всей кодлой в сторону пятой, позвякивая железными заклепками на куртках и скрипя подошвами башмаков. Лэри традиционно визгливо улюлюкал.
Хлоп!
И снова всё стихло.
Горбач поднял лохматую голову с подушки и внимательно посмотрел на закрытую дверь, словно силясь увидеть сквозь нее, перевел задумчивый взгляд в незашторенное окно и долго вглядывался в стекающие по стеклу дорожки слёз, пока те не начали расплываться. Он закрыл глаза.
Странно. Шепот дождя был слышен отчетливо и ясно, стихами ложился в голове на едва уловимую осеннюю мелодию, так что рука тянулась к потолку вывести очередную цепочку больных слов; а вот гудящий за, казалось бы, тонкой дверью коридор словно исчез за невидимой стеной, разбившись о барьер тишины и осыпавшись беззвучной крошкой на пол. Или это сам Дом ограждал комнату от посторонних звуков, не желая убивать момент?
— Уау! Гуууу… — чересчур весело завыл в вольере Толстый, запихал за щеку печенье и еще раз гукнул. Вопросительно. Он тоже слышал музыку осени.
Путаясь в колючих вытянутых рукавах свитера Горбач неуклюже свалился с кровати и взгромоздился на место Лорда огромной кривой тенью. Оконное стекло приятно охладило лоб. Во дворе в гордом одиночестве бешеными кругами гонял на Мустанге Шакал, вопя от восторга и расплескивая успевшие образоваться лужи во все стороны. Его протяжные завывания, периодически сменявшиеся взвизгами и свистом, доносились до Горбача даже сквозь стекло. Табаки пел вместе с дождем.
— Крчиу-крр! — откликнулась Нанетта со шкафа и, шаркнув по стеклу крылом, приземлилась на подоконник. Внимательный черный глаз уставился на Горбача с немым вопросом. Тот погладил пальцем топорщащиеся перышки и подмигнул в ответ. Пару раз стукнув клювом в стекло, птица успокоилась и, нахохлившись, прижалась к бедру сидящего.
Горбач оперся плечом о раму и, неудобно вывернув непослушную шею, посмотрел вверх. Туда, откуда неслись к земле светящиеся струны дождя. Натянутые до предела. Звенящие. Некоторые не выдерживали напряжения и лопались с высоким звуком — дзинь! — внося диссонанс в мелодию. Иные достигали поверхности земли или крыши и порождали звук, похожий на густой низкий рев барабана или медный гул тарелок. Часть струн была басовой — эти рвались глухо, будто бы с неохотой, завершая собой каждый следующий аккорд.
Расслабленные пальцы машинально повторяли ритм дождя, выстукивая его по старому подоконнику. Его рукам словно специально выделили на один палец больше, чтобы удобнее было играть — хватало ровно на нужный перебор.
Вытащив левой рукой из кармана потертых джинс флейту, Горбач закрыл глаза, нащупал непослушными пальцами отверстия в гладкой древесине и неуверенно, с изрядной долей сомнения, выдохнул первую ноту. Прислушался. Звук прозрачной каплей упал в тишину комнаты, звякнул просительно и, словно ключик, приоткрыл дверцу в дождь — тот ворвался в спальню шуршанием и звоном, заполнил собой воздух до самого верха, закружил водоворотом мысли и чувства, запутал, оглушил… Толстый с удивлением поднял круглую голову и уставился на потолок с обваливающейся штукатуркой как на чудо.
Горбач втянул носом запах дождя, разлившийся по комнате, коротко выдохнул сквозь сжатые зубы и вновь обхватил губами мундштук старенькой флейты. Через мгновение в воздухе закружилась мелодия. Та еле уловимая мелодия, которой вот уже неделю пытался поделиться с миром дождь, да не мог найти нужного слушателя. Текучая и плавная, одновременно легкая и тяжелая, тянущая, словно закрученная до предела гитарная струна, готовая с оглушительным звоном лопнуть, выдрав колки с мясом. Чистая как вода в весеннем ручье и сильная как ночной осенний ветер, она росла во все стороны, вширь и в высоту, становясь громче и быстрее, заполняя собой пространство, выдавливая мысли и чувства прочь из сознания, разрывая ткань реальности.
Осеннее небо устроило недельное слезливое прощание перед неумолимо надвигающейся зимой, рыдая так, словно утратило что-то ценное, и вернуть это не представляется возможным. Ветер налетал порывами и лениво подкидывал вверх почерневшие гнилые листья, ветки и обрывки старых газет. Серый цвет поглотил всё вокруг, смазал границы мира, растворяя стены Дома в Наружности. Мокрый асфальт дороги за оградой блестел зеркалом луж, крупные пузыри на которых лопались и разбегались кругами, не успев возникнуть. Небо плакало навзрыд.
— Дождь, — подчеркнуто равнодушно обронил в тишину Лорд и ртутью стек с подоконника.
Шшшш… ииииу… шшурх…
Лорд выкатился за дверь. Не каждый способен вынести голос неба.
На миг тишину комнаты взрезал грохот и шум коридора. Можно было расслышать скрипучий смех Стервятника, гомон Перекрестка и топот Логов — те промчались всей кодлой в сторону пятой, позвякивая железными заклепками на куртках и скрипя подошвами башмаков. Лэри традиционно визгливо улюлюкал.
Хлоп!
И снова всё стихло.
Горбач поднял лохматую голову с подушки и внимательно посмотрел на закрытую дверь, словно силясь увидеть сквозь нее, перевел задумчивый взгляд в незашторенное окно и долго вглядывался в стекающие по стеклу дорожки слёз, пока те не начали расплываться. Он закрыл глаза.
Странно. Шепот дождя был слышен отчетливо и ясно, стихами ложился в голове на едва уловимую осеннюю мелодию, так что рука тянулась к потолку вывести очередную цепочку больных слов; а вот гудящий за, казалось бы, тонкой дверью коридор словно исчез за невидимой стеной, разбившись о барьер тишины и осыпавшись беззвучной крошкой на пол. Или это сам Дом ограждал комнату от посторонних звуков, не желая убивать момент?
— Уау! Гуууу… — чересчур весело завыл в вольере Толстый, запихал за щеку печенье и еще раз гукнул. Вопросительно. Он тоже слышал музыку осени.
Путаясь в колючих вытянутых рукавах свитера Горбач неуклюже свалился с кровати и взгромоздился на место Лорда огромной кривой тенью. Оконное стекло приятно охладило лоб. Во дворе в гордом одиночестве бешеными кругами гонял на Мустанге Шакал, вопя от восторга и расплескивая успевшие образоваться лужи во все стороны. Его протяжные завывания, периодически сменявшиеся взвизгами и свистом, доносились до Горбача даже сквозь стекло. Табаки пел вместе с дождем.
— Крчиу-крр! — откликнулась Нанетта со шкафа и, шаркнув по стеклу крылом, приземлилась на подоконник. Внимательный черный глаз уставился на Горбача с немым вопросом. Тот погладил пальцем топорщащиеся перышки и подмигнул в ответ. Пару раз стукнув клювом в стекло, птица успокоилась и, нахохлившись, прижалась к бедру сидящего.
Горбач оперся плечом о раму и, неудобно вывернув непослушную шею, посмотрел вверх. Туда, откуда неслись к земле светящиеся струны дождя. Натянутые до предела. Звенящие. Некоторые не выдерживали напряжения и лопались с высоким звуком — дзинь! — внося диссонанс в мелодию. Иные достигали поверхности земли или крыши и порождали звук, похожий на густой низкий рев барабана или медный гул тарелок. Часть струн была басовой — эти рвались глухо, будто бы с неохотой, завершая собой каждый следующий аккорд.
Расслабленные пальцы машинально повторяли ритм дождя, выстукивая его по старому подоконнику. Его рукам словно специально выделили на один палец больше, чтобы удобнее было играть — хватало ровно на нужный перебор.
Вытащив левой рукой из кармана потертых джинс флейту, Горбач закрыл глаза, нащупал непослушными пальцами отверстия в гладкой древесине и неуверенно, с изрядной долей сомнения, выдохнул первую ноту. Прислушался. Звук прозрачной каплей упал в тишину комнаты, звякнул просительно и, словно ключик, приоткрыл дверцу в дождь — тот ворвался в спальню шуршанием и звоном, заполнил собой воздух до самого верха, закружил водоворотом мысли и чувства, запутал, оглушил… Толстый с удивлением поднял круглую голову и уставился на потолок с обваливающейся штукатуркой как на чудо.
Горбач втянул носом запах дождя, разлившийся по комнате, коротко выдохнул сквозь сжатые зубы и вновь обхватил губами мундштук старенькой флейты. Через мгновение в воздухе закружилась мелодия. Та еле уловимая мелодия, которой вот уже неделю пытался поделиться с миром дождь, да не мог найти нужного слушателя. Текучая и плавная, одновременно легкая и тяжелая, тянущая, словно закрученная до предела гитарная струна, готовая с оглушительным звоном лопнуть, выдрав колки с мясом. Чистая как вода в весеннем ручье и сильная как ночной осенний ветер, она росла во все стороны, вширь и в высоту, становясь громче и быстрее, заполняя собой пространство, выдавливая мысли и чувства прочь из сознания, разрывая ткань реальности.
Страница 1 из 3
