Фандом: Дом, в котором. «Из всех дверей выбегают дети. Бросив игру, бросив прялку, на бегу подтягивая чулок, дети бегут за крысоловом, жадно ловя звуки дудки». (Гамельнский крысолов). Почему Слепой выбрал именно Горбача.
Добавить в моё избранное
7 мин, 21 сек 255
В комнате запахло улицей, будто кто-то открыл окно: осенью, сыростью и бензином; на заднем фоне продолжал вопить Табаки, но его голос больше не разбивал гармонию песни, а странным образом дополнял ее, придавая завершенность, добавляя недостающие истерические нотки. Рожденный музыкой ветер перебирал страницы брошенной на центральной постели книги — кажется, Чёрный в спешке не закрыл ее — впитывая тихий шорох бумаги в себя; дергал струны стоящей у стены гитары Волка, те жалобно постанывали от непривычных прикосновений, но исправно вносили свою лепту; путался в коллекционном хламе Шакала, гремя подозрительным клубком из цепочек и бубенчиков, банок и бутылок.
Мелодия разворачивалась спиралью водоворота, центром которого была флейта Горбача, оглушая его и погружая в своеобразный транс. Постепенно одни звуки истончались, растворялись в пространстве, оставаясь в прошлом, другие рождались, расцветая ярким сполохом радуги, набирали силу и толкали музыку вперед, ввысь, быстрее и громче. Вот исчез визг Табаки, сменившись размеренным тиканьем часов и скрипом несмазанных шестеренок; завывания Толстого теперь звучали как ритмичное попискивание, доносящееся откуда-то снизу; книжные страницы чуть поменяли тембр и шуршали ровно как роскошная листва, облетевшая еще месяц назад.
Ощутимо похолодало и потемнело. Нанетта приглушенно каркнула и закопалась в гнездо волос Горбача, не замечавшего творящихся перемен, — он словно растворялся в музыке, наполняя ее своим существом: плечи расправились, лицо приняло умиротворенное выражение, пальцы уверенно перебегали по поверхности флейты, создавая абсолютно изнаночную, иномирную мелодию, а за спиной разворачивались призрачные крылья.
Издалека донесся лай диких псов, сопровождающийся глухим волчьим воем — хищник явно погнал добычу; над головой заверещали скрытые в кроне дерева птицы, а из густой травы раздался стрёкот ночных насекомых. Запахло болотом и, почему-то, грибами. Пробирающий мурашками до самой поясницы стон поплыл под ночным небом, отражаясь от стволов деревьев. На лицо Горбача упал бледный отблеск лунного света, и он открыл глаза. И перестал дышать. Вокруг него шелестел ветвями Лес. Самый настоящий Лес. Темный, страшный, живой. В попытке не упасть с ветки огромного дерева, Горбач судорожно вцепился рукой в листву и неверяще огляделся: тьма непонятно когда наступившей ночи прорезалась серебристым светом звезд и недавно родившегося месяца. Целая стая светлячков зависла в воздухе рядом с его лицом, переливаясь теплым желтоватым светом; а под ногами можно было различить флуоресцентное мерцание глаз обитателей чащи. Мелодия звала идти за собой каждого, кто ее слышал, влекла, уводила в страну снов и мечтаний… даже матерые жители Леса не устояли перед волшебной флейтой горбатого ангела. Который давно уже не играл, опустив руки и не в силах поверить в происходящее. Но музыка жила и звучала сама по себе, словно, дав ей жизнь, Горбач отпустил ее на свободу, сделал самостоятельной сущностью, наделенной разумом и волей, способной расти и изменяться. Мелодия звучала так, будто кто-то — он сам? — продолжал выдувать воздух сквозь тоненькую тростиночку флейты.
Прислонившись плечом к стволу дерева, Горбач смог наконец насладиться своей песней — услышать ее, прочувствовать не изнутри, а снаружи, как слушатель. Она была идеальной. Какой-то надломленно-болезненной и тяжелой в самой глубине и невероятно жизнеутверждающей и солнечной снаружи. Она словно обещала, что все-все плохое пройдет, сотрется, исчезнет, как следы на песке пляжа в летнем санатории, уносимые солеными волнами прибоя. Что впереди ждет нечто иное, новое, настоящее, то, о чем мечтает каждый. И каждый, последовавший за музыкой, получит именно свою мечту.
— Красиво. Я слышу дождь и Лес, — шелестящий голос раздался из ниоткуда. Горбач открыл глаза и наткнулся на пристальный «взгляд» Слепого — тот, казалось, рассматривал и оценивал его, как будто встретил впервые. Незрячие глаза светились болотной зеленью, а на обветренных губах блуждала мечтательная улыбка, превращая и без того не самое красивое лицо в кровожадную маску ужаса. Горбач потряс головой, мечтая больше никогда не видеть такого выражения на лице вожака, а когда вновь поднял взгляд, Слепой уже выглядел обычно: черные круги под бельмами глаз и безразлично опущенные уголки губ.
— Ты что-то сказал? — голос хрипел и слегка подрагивал, выдавая скопившееся напряжение.
— Нет. Я услышал.
И, развернувшись, медленно побрел в сторону чащи. Не дойдя до первого дерева, Слепой остановился, прислушался и, вытянув перед собой руку, в воздухе изобразил какой-то жест, словно поймал мотылька в клетку пальцев. И вышел. Дверь с тихим скрипом закрылась.
Лес схлопнулся острыми створками моллюска, исчез по щелчку пальцев вожака и хозяина, растворился, обернувшись привычной спальней. Да так быстро — мгновенно! — что Горбач чуть не свалился с внезапно оказавшегося под ним подоконника.
Мелодия разворачивалась спиралью водоворота, центром которого была флейта Горбача, оглушая его и погружая в своеобразный транс. Постепенно одни звуки истончались, растворялись в пространстве, оставаясь в прошлом, другие рождались, расцветая ярким сполохом радуги, набирали силу и толкали музыку вперед, ввысь, быстрее и громче. Вот исчез визг Табаки, сменившись размеренным тиканьем часов и скрипом несмазанных шестеренок; завывания Толстого теперь звучали как ритмичное попискивание, доносящееся откуда-то снизу; книжные страницы чуть поменяли тембр и шуршали ровно как роскошная листва, облетевшая еще месяц назад.
Ощутимо похолодало и потемнело. Нанетта приглушенно каркнула и закопалась в гнездо волос Горбача, не замечавшего творящихся перемен, — он словно растворялся в музыке, наполняя ее своим существом: плечи расправились, лицо приняло умиротворенное выражение, пальцы уверенно перебегали по поверхности флейты, создавая абсолютно изнаночную, иномирную мелодию, а за спиной разворачивались призрачные крылья.
Издалека донесся лай диких псов, сопровождающийся глухим волчьим воем — хищник явно погнал добычу; над головой заверещали скрытые в кроне дерева птицы, а из густой травы раздался стрёкот ночных насекомых. Запахло болотом и, почему-то, грибами. Пробирающий мурашками до самой поясницы стон поплыл под ночным небом, отражаясь от стволов деревьев. На лицо Горбача упал бледный отблеск лунного света, и он открыл глаза. И перестал дышать. Вокруг него шелестел ветвями Лес. Самый настоящий Лес. Темный, страшный, живой. В попытке не упасть с ветки огромного дерева, Горбач судорожно вцепился рукой в листву и неверяще огляделся: тьма непонятно когда наступившей ночи прорезалась серебристым светом звезд и недавно родившегося месяца. Целая стая светлячков зависла в воздухе рядом с его лицом, переливаясь теплым желтоватым светом; а под ногами можно было различить флуоресцентное мерцание глаз обитателей чащи. Мелодия звала идти за собой каждого, кто ее слышал, влекла, уводила в страну снов и мечтаний… даже матерые жители Леса не устояли перед волшебной флейтой горбатого ангела. Который давно уже не играл, опустив руки и не в силах поверить в происходящее. Но музыка жила и звучала сама по себе, словно, дав ей жизнь, Горбач отпустил ее на свободу, сделал самостоятельной сущностью, наделенной разумом и волей, способной расти и изменяться. Мелодия звучала так, будто кто-то — он сам? — продолжал выдувать воздух сквозь тоненькую тростиночку флейты.
Прислонившись плечом к стволу дерева, Горбач смог наконец насладиться своей песней — услышать ее, прочувствовать не изнутри, а снаружи, как слушатель. Она была идеальной. Какой-то надломленно-болезненной и тяжелой в самой глубине и невероятно жизнеутверждающей и солнечной снаружи. Она словно обещала, что все-все плохое пройдет, сотрется, исчезнет, как следы на песке пляжа в летнем санатории, уносимые солеными волнами прибоя. Что впереди ждет нечто иное, новое, настоящее, то, о чем мечтает каждый. И каждый, последовавший за музыкой, получит именно свою мечту.
— Красиво. Я слышу дождь и Лес, — шелестящий голос раздался из ниоткуда. Горбач открыл глаза и наткнулся на пристальный «взгляд» Слепого — тот, казалось, рассматривал и оценивал его, как будто встретил впервые. Незрячие глаза светились болотной зеленью, а на обветренных губах блуждала мечтательная улыбка, превращая и без того не самое красивое лицо в кровожадную маску ужаса. Горбач потряс головой, мечтая больше никогда не видеть такого выражения на лице вожака, а когда вновь поднял взгляд, Слепой уже выглядел обычно: черные круги под бельмами глаз и безразлично опущенные уголки губ.
— Ты что-то сказал? — голос хрипел и слегка подрагивал, выдавая скопившееся напряжение.
— Нет. Я услышал.
И, развернувшись, медленно побрел в сторону чащи. Не дойдя до первого дерева, Слепой остановился, прислушался и, вытянув перед собой руку, в воздухе изобразил какой-то жест, словно поймал мотылька в клетку пальцев. И вышел. Дверь с тихим скрипом закрылась.
Лес схлопнулся острыми створками моллюска, исчез по щелчку пальцев вожака и хозяина, растворился, обернувшись привычной спальней. Да так быстро — мгновенно! — что Горбач чуть не свалился с внезапно оказавшегося под ним подоконника.
Страница 2 из 3
