Фандом: Ориджиналы. Больше всего хотелось закричать. Громко, изо всех сил, так пронзительно-высоко, чтобы точно услышали, чтобы деть куда-то дрожь моментально накатившего страха. На них со дна колодца смотрели светло-желтые, отливавшие невероятной ясности золотом глаза, едва ли не светившиеся в темноте. Остальное можно было различить едва-едва, но она была готова поклясться, что различала — и длинные спутанные волосы, и светлую-светлую кожу — лицо и уходившие в сумрак плечи; человеческие плечи.
Добавить в моё избранное
50 мин, 13 сек 820
Нате на станции нравилось страшно.
Деревья чуть слышно шелестели в жарком майском воздухе, море шумно облизывало галечные безлюдные пляжи, птицы по утрам пели так громко под её окном, что она за неделю снова научилась различать по голосам зяблика и черного дрозда — и это при том, что орнитологией занималась последний раз лет шесть назад, а на зачёте потом задумчиво кусала губы и с трудом могла узнать разве что десяток птичьих голосов. Теперь же, когда в ветвях с шумным треском кто-то тяжело снимался с места, она по проблеску голубенького зеркальца перьев узнавала соек — просто потому что природа здесь подступала так близко, что невозможно было не смотреть — и не остаться совершенно ей очарованной.
И люди, люди вокруг были — удивительные, по-настоящему замечательные. За завтраком заботливо подливали ей заварку в опустевшую чашку или рассказывали, где ей еще имело смысл поискать диатомей и другие водоросли — кто помнил маленькие болотца в сердце лесов, кто ловил головастиков в не пересыхавшей всё лето огромной мутной луже и был готов теперь её проводить за пробами — Ленка же, молодая сотрудница станции, с которой они делили дом, просто ободряюще улыбалась нервничавшей первые дни Нате и потихоньку помогала ей влиться в местную жизнь. У Ленки было чудесное живое лицо и светлые, сильно выгоревшие на солнце непослушные кудри, и через несколько дней Ната с леденившим душу ужасом осознала, насколько тянулась к ней, искала её общества, улыбалась ей против воли — наверняка ужасно глупо смотрелось, Ната была почти уверена — и слишком близко принимала к сердцу то, с какой удивительной нежностью та смотрела на своего Сашку.
Честно, у Наты давно, еще со времен первых курсов не было таких стремительных и таких абсолютно бесперспективных влюбленностей — хуже, чем во всех романтических комедиях, вместе взятых. В тех хотя бы был гарантирован счастливый финал, Нате же будущее рисовалось достаточно беспросветным — вечно она отдавала своё сердце кому-нибудь безнадежно, по всем параметрам, нормальному.
Впрочем, Ната, осознавая собственные нулевые перспективы, только увлечённее взялась за работу — в кои-то веки на неё не смотрели снисходительно как на молодого, слишком молодого специалиста — и уже в первую неделю обошла всю пристанционную территорию и собрала несколько морских проб. Составление регионального определителя — для начала пробного, для студентов, проходящих здесь летом практику — представлялось ей делом пугающе неподъёмным. Но одно лишь то, что ей доверили подобное, делало её практически счастливой. Ната была, может, не слишком талантливой, но старательности ей было не занимать; и, как показывала жизнь, порой второе оказывалось важнее.
Послышался мягкий хлопок деревянной двери, плотно подогнанной по размерам к дверному проёму, и в дом вошла Ленка, придерживая плечом у уха телефон. Она, улыбаясь невидимому собеседнику, которого внимательно слушала, приветливо кивнула выглянувшей из комнаты Нате.
— Да, всё в порядке, — улыбаясь, сообщала Ленка в трубку, при этом стягивая с ног перепачканные грязью кроссовки. — Очень ждём, когда ты наконец защитишься и приедешь. А? Ага, да. Хорошо. Нет, совсем бирюком стал, говорит, работает. Я думаю, скучает, просто не признается ни за что, сам понимаешь.
Ленка выслушала ответ и коротко, радостно рассмеялась.
Ната против воли подумала о том, что с ней та никогда не смеялась вот так — так, чтобы щемило сердце от чужой радости, от того, что кто-то готов разделить её с тобой, только вежливо улыбалась, словно Ната была одной из сотен, тысяч виданных ей за жизнь людей.
Папоротник нежно зеленел в ясном утреннем свете, освещаемый лучами солнца, скользившими по скату покосившейся крыши.
Крапива крепко жгла ноги, оставляя звездные россыпи нежно-алых волдырей даже сквозь штаны. Ната осторожно шагала по битому кирпичу и размокшим доскам, не обращая внимания на разгоравшийся зуд, пожаром разбегавшийся по коже. Бурьян поднимался её по пояс, кое-где и вовсе доходя до груди.
На днях Ната обнаружила этот древний заброшенный участок прямо в сердце невысокого фисташкового редколесья; забор, когда-то давно выкрашенный светлой краской, теперь облупился и перекосился, кое-где и вовсе повалившись в высокую траву. За забором трава заросла всё, уходя ясной зеленью листьев и мелкими сорными цветами в небо, и поверх был виден только огромный старый деревянный дом с флигелями и резными деревянными украшениями над окнами и покосившиеся, местами просевшие старые крыши других, совсем приземистых построек. Под козырек крыши бывшего когда-то нарядным дома то и дело суетливо ныряла пара ласточек — Ната, конечно, не знала наверняка, но, кажется, смогла разглядеть краешек свитого в уголке гнезда. Ласточек в этих местах было очень много — она видела несколько пар еще по дороге, пока пробиралась мимо разрушенных деревянных домов, невысоких и откровенно заброшенных, заросших, словно последний человек покинул эту деревню не меньше полувека назад.
Деревья чуть слышно шелестели в жарком майском воздухе, море шумно облизывало галечные безлюдные пляжи, птицы по утрам пели так громко под её окном, что она за неделю снова научилась различать по голосам зяблика и черного дрозда — и это при том, что орнитологией занималась последний раз лет шесть назад, а на зачёте потом задумчиво кусала губы и с трудом могла узнать разве что десяток птичьих голосов. Теперь же, когда в ветвях с шумным треском кто-то тяжело снимался с места, она по проблеску голубенького зеркальца перьев узнавала соек — просто потому что природа здесь подступала так близко, что невозможно было не смотреть — и не остаться совершенно ей очарованной.
И люди, люди вокруг были — удивительные, по-настоящему замечательные. За завтраком заботливо подливали ей заварку в опустевшую чашку или рассказывали, где ей еще имело смысл поискать диатомей и другие водоросли — кто помнил маленькие болотца в сердце лесов, кто ловил головастиков в не пересыхавшей всё лето огромной мутной луже и был готов теперь её проводить за пробами — Ленка же, молодая сотрудница станции, с которой они делили дом, просто ободряюще улыбалась нервничавшей первые дни Нате и потихоньку помогала ей влиться в местную жизнь. У Ленки было чудесное живое лицо и светлые, сильно выгоревшие на солнце непослушные кудри, и через несколько дней Ната с леденившим душу ужасом осознала, насколько тянулась к ней, искала её общества, улыбалась ей против воли — наверняка ужасно глупо смотрелось, Ната была почти уверена — и слишком близко принимала к сердцу то, с какой удивительной нежностью та смотрела на своего Сашку.
Честно, у Наты давно, еще со времен первых курсов не было таких стремительных и таких абсолютно бесперспективных влюбленностей — хуже, чем во всех романтических комедиях, вместе взятых. В тех хотя бы был гарантирован счастливый финал, Нате же будущее рисовалось достаточно беспросветным — вечно она отдавала своё сердце кому-нибудь безнадежно, по всем параметрам, нормальному.
Впрочем, Ната, осознавая собственные нулевые перспективы, только увлечённее взялась за работу — в кои-то веки на неё не смотрели снисходительно как на молодого, слишком молодого специалиста — и уже в первую неделю обошла всю пристанционную территорию и собрала несколько морских проб. Составление регионального определителя — для начала пробного, для студентов, проходящих здесь летом практику — представлялось ей делом пугающе неподъёмным. Но одно лишь то, что ей доверили подобное, делало её практически счастливой. Ната была, может, не слишком талантливой, но старательности ей было не занимать; и, как показывала жизнь, порой второе оказывалось важнее.
Послышался мягкий хлопок деревянной двери, плотно подогнанной по размерам к дверному проёму, и в дом вошла Ленка, придерживая плечом у уха телефон. Она, улыбаясь невидимому собеседнику, которого внимательно слушала, приветливо кивнула выглянувшей из комнаты Нате.
— Да, всё в порядке, — улыбаясь, сообщала Ленка в трубку, при этом стягивая с ног перепачканные грязью кроссовки. — Очень ждём, когда ты наконец защитишься и приедешь. А? Ага, да. Хорошо. Нет, совсем бирюком стал, говорит, работает. Я думаю, скучает, просто не признается ни за что, сам понимаешь.
Ленка выслушала ответ и коротко, радостно рассмеялась.
Ната против воли подумала о том, что с ней та никогда не смеялась вот так — так, чтобы щемило сердце от чужой радости, от того, что кто-то готов разделить её с тобой, только вежливо улыбалась, словно Ната была одной из сотен, тысяч виданных ей за жизнь людей.
Папоротник нежно зеленел в ясном утреннем свете, освещаемый лучами солнца, скользившими по скату покосившейся крыши.
Крапива крепко жгла ноги, оставляя звездные россыпи нежно-алых волдырей даже сквозь штаны. Ната осторожно шагала по битому кирпичу и размокшим доскам, не обращая внимания на разгоравшийся зуд, пожаром разбегавшийся по коже. Бурьян поднимался её по пояс, кое-где и вовсе доходя до груди.
На днях Ната обнаружила этот древний заброшенный участок прямо в сердце невысокого фисташкового редколесья; забор, когда-то давно выкрашенный светлой краской, теперь облупился и перекосился, кое-где и вовсе повалившись в высокую траву. За забором трава заросла всё, уходя ясной зеленью листьев и мелкими сорными цветами в небо, и поверх был виден только огромный старый деревянный дом с флигелями и резными деревянными украшениями над окнами и покосившиеся, местами просевшие старые крыши других, совсем приземистых построек. Под козырек крыши бывшего когда-то нарядным дома то и дело суетливо ныряла пара ласточек — Ната, конечно, не знала наверняка, но, кажется, смогла разглядеть краешек свитого в уголке гнезда. Ласточек в этих местах было очень много — она видела несколько пар еще по дороге, пока пробиралась мимо разрушенных деревянных домов, невысоких и откровенно заброшенных, заросших, словно последний человек покинул эту деревню не меньше полувека назад.
Страница 1 из 15
