Не страшно

Ната злилась — но вовсе не на неё, а на собственную беспечность и на собственную же внезапную трусость. Ната медленно выдохнула, собираясь с мыслями. — И твой русалочий камешек совсем на меня не действует, я решила сделать настоящий оберег.

— Ничего, — сказала та наконец и поглядела на Алейну. Зрачки у неё почему-то уже не казались такими пугающе-вертикальными. Ната осторожно взяла с чужой бледной ладони всё еще лежавшую на ней подвеску. — Это очень красиво, — она постаралась улыбнуться так беззаботно, как получалось еще накануне.

— Носи её, — сказала Алейна серьезно. — Это для тебя, чтобы ты не боялась, она убережет от меня. Я тогда даже если снова стану диким зверем, тебя обидеть не смогу, увижу — ты моя. Но я не стану, не бойся, я не зверь.

Ната невольно вздрогнула от этих слов. То ли о слов о диком звере, то ли от следовавших прямо за ними. И принялась непослушными еще от отголосков паники пальцами завязывать узелок на шнурке, чтобы надеть амулет на шею.

— Как ты там оказалась? — спросила Ната в один из следующих дней, пока помогала снимать очередной слой кожи с хвоста. Она проводила с Алейной времени всё больше, а сама Алейна линяла всё быстрее, слой за слоем, и неожиданно для Наты казалось всё больше похожей на человека. Огромная золотистая радужка уже не занимала глаз целиком, обрамляя овальный, почти округлый зрачок, и голос у Алейны почти избавился от змеиного присвиста. Даже хвост её временами казался короче. А вчера она попросила не приносить больше рыбы, от которой её тошнило, попросила чего-нибудь еще, чего угодно.

Она говорила об этом с Божецким, но тот только развел руками, признавшись, что до сих пор не мог сказать, кто Алейна была такая. Сказал еще, что поговорит с Алейной, потому что была у него одна идея насчёт её линек, но пока ничего не брался утверждать.

— Где? В колодце? — переспросила Алейна, с жадностью откусывая кусок принесенного ей хлеба.

— Ага, — кивнула Ната.

Алейна задумалась, проследила взглядом полет птицы в небесной вышине; глаза её действительно всё меньше напоминали звериные, зрачок так и вовсе почти человеческий был, оставалось только совершенно нечеловеческое золото слишком широкой радужки.

— Я… Я спала в нём долго, очень долго. Десятки лет, я думаю.

— Но как ты туда попала?

— Хозяин бросил меня туда.

— Хозяин? — опешила Ната, даже остановилась, перестала отчищать прогревшийся на солнце хвост.

— Барин, — пожала белоснежными плечами Алейна, уже не так мучительно подыскивая слова. С каждым днём её разум тоже словно пробуждался ото сна — или от власти холодного зверя. — Я была крестьянская дочь.

Ната почувствовала, что уставилась на Алейну совершенно неподобающим образом.

— Алейна, — осторожно начала она, — ты была крепостная?

— Да, — очень просто ответила та. — Говорили, правда, что скоро нам дадут волю. Только, — она снова пожала плечами, и Ната не могла не следить за этим движением; ей было невероятно стыдно, но у Алейны были поразительной красоты плечи и гладкая-гладкая нагая кожа. И с каждым днем быть рядом — и не касаться, не смотреть слишком долго, не думать — было всё сложнее. — Только ведь всегда вроде так говорили.

Ната почувствовала, как в горле встал ком. И следующие слова она проговорила очень осторожно:

— Ты не знаешь наверное, но с тех пор больше века прошло, — покачала головой Ната. — А то и все два.

— Так много? — нахмурилась Алейна, и в её голосе снова на секундочку прорезалось шипение. Она долго глядела на недвижную водную гладь, а потом повернулась к Нате всем телом и грустно попросила:

— Погладишь мою чешую? Мне страшно и грустно.

Нате казалось, что стук её сердца наверняка можно было услышать и не таким чутким ухом, как у Алейны. Она медленно кивнула, придвинулась и, не глядя ей в лицо, принялась нежно обрисовывать пальцами совсем измельчавшие и мягкие чешуйки.

— Конечно, по твоей одежде, по говору, по рассказам, я давно догадалась, что спала очень долго. Но не думала, что так долго, — проговорила Алейна тихо, понурив плечи. — Мне некуда было бы вернуться в то время, но тут я наверняка буду чувствовать себя совсем чужой и глупой.

Ната отчаянно замотала головой:

— Всё у тебя будет замечательно. Ты здесь не одна, и никто тебя не бросит.

Алейна промолчала, задумчиво глядя на Нату.

— Так что, — медленно спросила Ната через какое-то время, вернувшись наконец к своему занятию — Ты была крепостная? Но ведь… — Ната мучительно подбирала слова, чтобы вопрос не прозвучал грубо. — Ты ведь не совсем человек? Или?

— Не человек, — удивительно просто согласилась та. — Но очень долго думала, что как все. Очень долго, с самого детства. И узнала, что я… другая уже очень поздно.

У Наты тоскливо заныло сердце. Эти слова она столько раз говорила себе сама, пусть и совсем о другом.