Фандом: Ориджиналы. Больше всего хотелось закричать. Громко, изо всех сил, так пронзительно-высоко, чтобы точно услышали, чтобы деть куда-то дрожь моментально накатившего страха. На них со дна колодца смотрели светло-желтые, отливавшие невероятной ясности золотом глаза, едва ли не светившиеся в темноте. Остальное можно было различить едва-едва, но она была готова поклясться, что различала — и длинные спутанные волосы, и светлую-светлую кожу — лицо и уходившие в сумрак плечи; человеческие плечи.
Добавить в моё избранное
50 мин, 13 сек 836
Нате этот цвет понравился даже сильнее, хотелось прикоснуться к неожиданно мягким, почти пушистым волосам, закрывавшим спину.
Ведро звякнуло, задев ветку, и Алейна стремительно обернулась, моментально напрягаясь.
А потом, узнав Нату, заметно расслабилась, и у Наты против воли сердце ухнуло в груди — такая простая вещь почему-то на секунду позволила ей почувствовать себя неожиданно нужной и по-настоящему живой. И пусть почти всё утро перед этим они просто молчали, греясь на солнце, и только изредка Ната о чём-то спрашивала, но этого оказалось достаточно, чтобы новая, вечерняя встреча прошла на порядок легче.
— Привет, — проговорила та всё с тем же присвистом. Сама, первая. Ната только глупо улыбнулась в ответ.
Она прошла последние разделявшие их несколько шагов и уселась в траву рядом, поставив рядом ведро, строго сказала:
— Всё за один раз не ешь, помнишь?
Та своевольно передернула плечами вместо ответа и потянулась за первой рыбиной.
— Отвернись, — попросила она, прежде чем отвернулась и сама, с хрустом вцепляясь зубами в добычу. Смотреть, как она ест, Алейна не позволяла категорически.
Длинный влажный хвост, расправленный на траве, ярко блестел на солнце, где-то в приозёрной траве стрекотали насекомые; солнце палило нещадно, так что Ната даже на всякий случай намазалась кремом, чтобы не сгореть. Смотреть на белоснежную кожу Алейны под таким солнцем было тревожно, но та коротко объяснила, что ей не бывает плохо от солнца, и кожа у неё никогда от него не краснеет.
Как Божецкий и сказал, Алейна сбрасывала кожу с хвоста — медленно, неровно, совсем не так, как это делали змеи. Начала она еще накануне вечером — именно за этим Ната её и застала тогда. Алейна медленно очищала хвост от старой чешуи, а сегодня, недоверчиво поглядев на предложившую помочь Нату, всё же позволила.
Ната, неспешно и с пояснениями рассказывая о жизни, о людях на станции, в общих чертах о своей нынешней работе, осторожно подцепляла пальцами тоненькую пленочку старой, отшелушивавшейся кожи и тянула её вниз по ходу хвоста, снимая вместе с сухой шелестевшей старой чешуёй. Под снятой кожей обнажалась новая чешуя, гладкая, розовато-белая, беззащитно влажно блестевшая на солнце, нежная и более плотно пригнанная друг к другу, словно вторая кожа.
Алейна, мало что знавшая о том мире, в котором жила Ната, слушала внимательно, чуть склонив голову и прикрыв глаза, иногда только спрашивала о вещах, которые не понимала.
Обнажив особенно большой кусочек новой кожи, Ната забылась и провела пальцами по гладкой прохладной чешуе, настолько она была красивой и мягкой на вид — и ощущение было, словно она гладила большую змею.
Алейна чуть слышно зашипела, и Ната опомнилась, отдернула руку.
— Прости, — она взглянула в распахнувшиеся змеиные глаза. Алейна медленно моргнула и коротко сообщила:
— Нет. Это было приятно.
Ната неуверенно улыбнулась, всё еще держа руку на отлёте.
— Погладишь еще? — спросила та едва слышно. — Меня никто никогда не гладил. У тебя тёплые руки, а мне нравится всё тёплое.
Ната поспешно отвела глаза от красивого бледного лица и пробежалась пальцами по чешуйкам, ещё и ещё, чувствуя, как под её пальцами нежный новый покров медленно прогревается её собственным теплом, а не только жаром солнца, стоявшего в зените.
— Вот, возьми, — сипло сказала Алейна, при следующей встрече. Прежде, чем Ната успела усесться на берегу или прежде, чем достала принесённую на всякий случай кепку для Алейны — Нату всё-таки слишком беспокоила перспектива солнечного удара у существа, которое и лечить-то вряд ли кто умел — Ната отметила, что в чужом голосе уже не было тех леденящих кровь нечеловеческих призвуков, звучавших еще совсем недавно.
Алейна протягивала на когтистой ладони затейливо сделанную подвеску из чешуй, отливавших на солнце нежной рыжиной и перламутром. Ната не понимала, как она было сделано — видела только, что в крупных гибких чешуях были проделаны надрезы, позволявшие соединить их вместе, словно затейливый паззл, подвешенный на кожаном шнурке.
Шнурок ей что-то напоминал.
Ната против воли потянулась к карману рубашки, в котором еще накануне лежал камешек, отданный ей Божецким для защиты. Камешек был там — прохладный, гладкий — а шнурка, на котором он держался раньше, не было.
— Ты, — испуганно начала Ната. Она понимала, что теперь бояться было смешно — раз Алейна не сделала ей ничего дурного, хотя талисман её вовсе не отпугивал — но внезапная тревога накатила на неё стремительно, перебивая дыхание. — Ты взяла мой шнурок, — с трудом продолжила она, стараясь унять дрожь.
Алейна поглядела на неё задумчиво.
— Всё-таки боишься, да?
— Нет, — сглотнула Ната. — Но я не знаю, когда ты вообще успела залезть мне в карман.
— Ты снимала рубаху вчера, пока было жарко, — кажется, Алейна пыталась извиниться.
Ведро звякнуло, задев ветку, и Алейна стремительно обернулась, моментально напрягаясь.
А потом, узнав Нату, заметно расслабилась, и у Наты против воли сердце ухнуло в груди — такая простая вещь почему-то на секунду позволила ей почувствовать себя неожиданно нужной и по-настоящему живой. И пусть почти всё утро перед этим они просто молчали, греясь на солнце, и только изредка Ната о чём-то спрашивала, но этого оказалось достаточно, чтобы новая, вечерняя встреча прошла на порядок легче.
— Привет, — проговорила та всё с тем же присвистом. Сама, первая. Ната только глупо улыбнулась в ответ.
Она прошла последние разделявшие их несколько шагов и уселась в траву рядом, поставив рядом ведро, строго сказала:
— Всё за один раз не ешь, помнишь?
Та своевольно передернула плечами вместо ответа и потянулась за первой рыбиной.
— Отвернись, — попросила она, прежде чем отвернулась и сама, с хрустом вцепляясь зубами в добычу. Смотреть, как она ест, Алейна не позволяла категорически.
Длинный влажный хвост, расправленный на траве, ярко блестел на солнце, где-то в приозёрной траве стрекотали насекомые; солнце палило нещадно, так что Ната даже на всякий случай намазалась кремом, чтобы не сгореть. Смотреть на белоснежную кожу Алейны под таким солнцем было тревожно, но та коротко объяснила, что ей не бывает плохо от солнца, и кожа у неё никогда от него не краснеет.
Как Божецкий и сказал, Алейна сбрасывала кожу с хвоста — медленно, неровно, совсем не так, как это делали змеи. Начала она еще накануне вечером — именно за этим Ната её и застала тогда. Алейна медленно очищала хвост от старой чешуи, а сегодня, недоверчиво поглядев на предложившую помочь Нату, всё же позволила.
Ната, неспешно и с пояснениями рассказывая о жизни, о людях на станции, в общих чертах о своей нынешней работе, осторожно подцепляла пальцами тоненькую пленочку старой, отшелушивавшейся кожи и тянула её вниз по ходу хвоста, снимая вместе с сухой шелестевшей старой чешуёй. Под снятой кожей обнажалась новая чешуя, гладкая, розовато-белая, беззащитно влажно блестевшая на солнце, нежная и более плотно пригнанная друг к другу, словно вторая кожа.
Алейна, мало что знавшая о том мире, в котором жила Ната, слушала внимательно, чуть склонив голову и прикрыв глаза, иногда только спрашивала о вещах, которые не понимала.
Обнажив особенно большой кусочек новой кожи, Ната забылась и провела пальцами по гладкой прохладной чешуе, настолько она была красивой и мягкой на вид — и ощущение было, словно она гладила большую змею.
Алейна чуть слышно зашипела, и Ната опомнилась, отдернула руку.
— Прости, — она взглянула в распахнувшиеся змеиные глаза. Алейна медленно моргнула и коротко сообщила:
— Нет. Это было приятно.
Ната неуверенно улыбнулась, всё еще держа руку на отлёте.
— Погладишь еще? — спросила та едва слышно. — Меня никто никогда не гладил. У тебя тёплые руки, а мне нравится всё тёплое.
Ната поспешно отвела глаза от красивого бледного лица и пробежалась пальцами по чешуйкам, ещё и ещё, чувствуя, как под её пальцами нежный новый покров медленно прогревается её собственным теплом, а не только жаром солнца, стоявшего в зените.
— Вот, возьми, — сипло сказала Алейна, при следующей встрече. Прежде, чем Ната успела усесться на берегу или прежде, чем достала принесённую на всякий случай кепку для Алейны — Нату всё-таки слишком беспокоила перспектива солнечного удара у существа, которое и лечить-то вряд ли кто умел — Ната отметила, что в чужом голосе уже не было тех леденящих кровь нечеловеческих призвуков, звучавших еще совсем недавно.
Алейна протягивала на когтистой ладони затейливо сделанную подвеску из чешуй, отливавших на солнце нежной рыжиной и перламутром. Ната не понимала, как она было сделано — видела только, что в крупных гибких чешуях были проделаны надрезы, позволявшие соединить их вместе, словно затейливый паззл, подвешенный на кожаном шнурке.
Шнурок ей что-то напоминал.
Ната против воли потянулась к карману рубашки, в котором еще накануне лежал камешек, отданный ей Божецким для защиты. Камешек был там — прохладный, гладкий — а шнурка, на котором он держался раньше, не было.
— Ты, — испуганно начала Ната. Она понимала, что теперь бояться было смешно — раз Алейна не сделала ей ничего дурного, хотя талисман её вовсе не отпугивал — но внезапная тревога накатила на неё стремительно, перебивая дыхание. — Ты взяла мой шнурок, — с трудом продолжила она, стараясь унять дрожь.
Алейна поглядела на неё задумчиво.
— Всё-таки боишься, да?
— Нет, — сглотнула Ната. — Но я не знаю, когда ты вообще успела залезть мне в карман.
— Ты снимала рубаху вчера, пока было жарко, — кажется, Алейна пыталась извиниться.
Страница 10 из 15
