Фандом: Гарри Поттер. Сколько раз нам говорят — перелюбишь, позабудешь, все пройдет… Но оно не проходит, не забывается, остается в сердце холодной искрой, готовой разгореться со страшным жаром. Сколько раз увлечения детства определяют нашу последующую жизнь?
Добавить в моё избранное
52 мин, 2 сек 720
Одинокие вечера скрашивала бутылка хорошего вина, и бывало я поднимала бокал за тех Малфоев, которые смогли собрать такие замечательные образцы винодельческого искусства.
Люциус иногда бывал в поместье, редко оставался на ночь, а если и оставался, то уже следующее утро я снова встречала в постели одна. Ненужная жена вечно занятого мужа. Какая ирония, я, Нарцисса Малфой, первая красавица, у которой не было отбоя от поклонников, оказалась не способна удержать рядом с собой единственного мужчину.
Иногда по моим щекам катились горькие слезы разочарования, но, сделав очередной глоток, я с новыми силами опускала пальцы на клавиши — и вот уже прекрасная музыка лилась по комнате, унося в те дали, где не было одиночества, не было пренебрежения со стороны Люциуса, где был тот, кому я была нужна. Он, мой король.
Все чаще я вспоминала о нем, пряталась в своих детских воспоминаниях, по крохам перебирала моменты, когда встречалась с ним взглядом. И с упоением вспоминала вечер помолвки, и наш с ним танец. Он и я. Как мы кружились, как звучала музыка только для нас двоих. Смешно: даже спустя столько лет после помолвки я помнила свои мысли в тот момент — вот бы вместо Люциуса был он. Счастливее меня, в этом случае, не было бы никого в целом мире. Только бы это был он. Он держал бы меня за руку, когда приносились клятвы, он снимал бы платье, целуя обнаженные плечи, в его руках я бы стала женщиной… Но нет, слезы вытирались с трудом, подушка становилась мокрой насквозь.
В один из вечеров — сложно сказать, в какой именно — я снова сидела за роялем, наигрывала мелодии, родом из детства, и пила. Как странно, но вино больше не помогало, не приносило желанного облегчения, а наоборот — усиливало грусть, вселяя уныние. Соната оборвалась на высокой ноте, пальцы соскользнули с клавиатуры и бессильно упали на колени. С трудом подняв руки, я захлопнула крышку, уронив голову на прохладную поверхность. В свете свечей переливалось рубиновыми бликами вино в бокале. Искры отражались и в лаковой поверхности инструмента, и играли бликами на кольце, украшавшем безымянный палец. Подняв голову, я забрала бокал, отпила внушительный глоток и долила доверху, опустошив бутылку, стоявшую рядом.
— Вот так, — пробормотала я, пытаясь встать. Непослушные ноги не хотели подчиняться, норовили подогнуться. Опираясь ладонью на высокие спинки кресел, я добралась до выхода из гостиной, расплескав половину содержимого бокала. Обернувшись, смерила рассеянным взглядом багровые капли, испортившие белоснежный ковер некрасивыми пятнами, и решительно допила, отбросив его в сторону.
Коридор перед глазами расплывался, уносился куда-то вдаль. Разноцветные искры кружились, расцвечивая мрачные стены сюрреалистическими пятнами. Меня шатало из стороны в сторону, но унизиться и позвать на помощь домовиков — нет, ни за что! Мне и так хватило их жалостливых глаз, их вынужденной угодливости, когда, не смея ослушаться, они приносили требуемое. Пусть, лишь бы не пытались оспорить отдаваемые хозяйкой приказы, как это делала Эссли. Лишь она одна попыталась образумить меня, за что и поплатилась.
Ступеньки разбегались из-под ног, я цеплялась за перила и упрямо поднималась вверх. Медленно, останавливаясь на каждом шагу, я упрямо передвигала неподъемные ноги, чтобы сделать еще один шаг и еще, приближаясь к спальне. В какой-то момент нога, не найдя опоры, соскользнула, непослушные пальцы сорвались, ухватив лишь воздух, и я спиной почувствовала пустоту, ожидающую меня, готовую принять в свои объятия. Разум на секунду прояснился, охватив всю нелепость ситуации, а я уже принялась заваливаться назад. Тихий вскрик, ужас от осознания надвигающейся на меня боли… и теплые руки подхватили меня, удержали, не дали упасть.
— Вы с ума сошли, Нарцисса? — прерывистый голос, и на меня взглянули обеспокоенные серые глаза моего короля. — Вы что, решили убиться таким оригинальным образом?
— Вы вернулись… — только и смогла я ответить, прижимаясь лицом к твердому плечу, вдыхая давно забытый аромат туалетной воды. — Вы вернулись, Абрахас.
— Что с вами? — он решительно встряхнул меня, чуть отстраняясь, но пальцы против моей воли сильнее вцепились в его камзол, не давая ни малейшего шанса отстраниться.
— Я так вас ждала, — бормотала я, не в силах унять тех слов, что так долго копились в моей душе.
Все, что было, дальше я запомнила урывками. Помню, как потянулась к его губам, как с жадностью целовала, как лихорадочно обнимала его. Как в темноте спальни он снимал домашнее платье, скользя теплыми пальцами по плечам, как его губы оставляли свои метки на моем теле. Как, нависнув надо мной, он с нежностью сцеловывал слезы счастья, без перерыва бегущие по моим щекам. И как в бреду: «Цисса, моя Цисса».
На утро у меня страшно болела голова, и было такое чувство, словно я забыла о чем-то очень-очень важном. В теле царила приятная усталость, а в душе поселился непонятный для меня покой.
Люциус иногда бывал в поместье, редко оставался на ночь, а если и оставался, то уже следующее утро я снова встречала в постели одна. Ненужная жена вечно занятого мужа. Какая ирония, я, Нарцисса Малфой, первая красавица, у которой не было отбоя от поклонников, оказалась не способна удержать рядом с собой единственного мужчину.
Иногда по моим щекам катились горькие слезы разочарования, но, сделав очередной глоток, я с новыми силами опускала пальцы на клавиши — и вот уже прекрасная музыка лилась по комнате, унося в те дали, где не было одиночества, не было пренебрежения со стороны Люциуса, где был тот, кому я была нужна. Он, мой король.
Все чаще я вспоминала о нем, пряталась в своих детских воспоминаниях, по крохам перебирала моменты, когда встречалась с ним взглядом. И с упоением вспоминала вечер помолвки, и наш с ним танец. Он и я. Как мы кружились, как звучала музыка только для нас двоих. Смешно: даже спустя столько лет после помолвки я помнила свои мысли в тот момент — вот бы вместо Люциуса был он. Счастливее меня, в этом случае, не было бы никого в целом мире. Только бы это был он. Он держал бы меня за руку, когда приносились клятвы, он снимал бы платье, целуя обнаженные плечи, в его руках я бы стала женщиной… Но нет, слезы вытирались с трудом, подушка становилась мокрой насквозь.
В один из вечеров — сложно сказать, в какой именно — я снова сидела за роялем, наигрывала мелодии, родом из детства, и пила. Как странно, но вино больше не помогало, не приносило желанного облегчения, а наоборот — усиливало грусть, вселяя уныние. Соната оборвалась на высокой ноте, пальцы соскользнули с клавиатуры и бессильно упали на колени. С трудом подняв руки, я захлопнула крышку, уронив голову на прохладную поверхность. В свете свечей переливалось рубиновыми бликами вино в бокале. Искры отражались и в лаковой поверхности инструмента, и играли бликами на кольце, украшавшем безымянный палец. Подняв голову, я забрала бокал, отпила внушительный глоток и долила доверху, опустошив бутылку, стоявшую рядом.
— Вот так, — пробормотала я, пытаясь встать. Непослушные ноги не хотели подчиняться, норовили подогнуться. Опираясь ладонью на высокие спинки кресел, я добралась до выхода из гостиной, расплескав половину содержимого бокала. Обернувшись, смерила рассеянным взглядом багровые капли, испортившие белоснежный ковер некрасивыми пятнами, и решительно допила, отбросив его в сторону.
Коридор перед глазами расплывался, уносился куда-то вдаль. Разноцветные искры кружились, расцвечивая мрачные стены сюрреалистическими пятнами. Меня шатало из стороны в сторону, но унизиться и позвать на помощь домовиков — нет, ни за что! Мне и так хватило их жалостливых глаз, их вынужденной угодливости, когда, не смея ослушаться, они приносили требуемое. Пусть, лишь бы не пытались оспорить отдаваемые хозяйкой приказы, как это делала Эссли. Лишь она одна попыталась образумить меня, за что и поплатилась.
Ступеньки разбегались из-под ног, я цеплялась за перила и упрямо поднималась вверх. Медленно, останавливаясь на каждом шагу, я упрямо передвигала неподъемные ноги, чтобы сделать еще один шаг и еще, приближаясь к спальне. В какой-то момент нога, не найдя опоры, соскользнула, непослушные пальцы сорвались, ухватив лишь воздух, и я спиной почувствовала пустоту, ожидающую меня, готовую принять в свои объятия. Разум на секунду прояснился, охватив всю нелепость ситуации, а я уже принялась заваливаться назад. Тихий вскрик, ужас от осознания надвигающейся на меня боли… и теплые руки подхватили меня, удержали, не дали упасть.
— Вы с ума сошли, Нарцисса? — прерывистый голос, и на меня взглянули обеспокоенные серые глаза моего короля. — Вы что, решили убиться таким оригинальным образом?
— Вы вернулись… — только и смогла я ответить, прижимаясь лицом к твердому плечу, вдыхая давно забытый аромат туалетной воды. — Вы вернулись, Абрахас.
— Что с вами? — он решительно встряхнул меня, чуть отстраняясь, но пальцы против моей воли сильнее вцепились в его камзол, не давая ни малейшего шанса отстраниться.
— Я так вас ждала, — бормотала я, не в силах унять тех слов, что так долго копились в моей душе.
Все, что было, дальше я запомнила урывками. Помню, как потянулась к его губам, как с жадностью целовала, как лихорадочно обнимала его. Как в темноте спальни он снимал домашнее платье, скользя теплыми пальцами по плечам, как его губы оставляли свои метки на моем теле. Как, нависнув надо мной, он с нежностью сцеловывал слезы счастья, без перерыва бегущие по моим щекам. И как в бреду: «Цисса, моя Цисса».
На утро у меня страшно болела голова, и было такое чувство, словно я забыла о чем-то очень-очень важном. В теле царила приятная усталость, а в душе поселился непонятный для меня покой.
Страница 12 из 15
