Фандом: Ориджиналы. После неудачи в поисках принцессы Жанны королю Хауруну остаётся либо вернуться в Белый город, либо наудачу отправиться дальше в путешествие по своей стране, которую он совсем не знает.
Добавить в моё избранное
176 мин, 9 сек 1681
Он ожидал, что король схватит его за шиворот и встряхнёт за неподобающее сомнение, но тот ограничился только беззлобным ворчанием. Однако хватило его выдержки ненадолго. Через полминуты Хаурун привстал и зашипел:
— Менестрель, ты рехнулся? С тобой никакого сладу нет! Тебе говорят: хорошо к тебе относятся, а ты всё думаешь, что наоборот! Сказал бы я, как тебя твой драгоценный мне охаракте…
Король внезапно решил, что наговорил много, и замолчал, но Толя уже вскочил:
— Драгоценный?! Это вы рехнулись, если! — что «если», он не придумал.
— Цыц! — велел Хаурун. — Он то же сказал, что фырчишь ты, как камышовый кот!
— А ещё что сказал? — любопытство пересилило.
— Ага, вот как запел, — ухмыльнулся в полумраке король. — Вообще нехорошо пересказывать, ну да чёрт с ним. Слушай. Я это понял так: есть у тебя какая-то картинка, которая тебе жизни не даёт. Вроде, это самое страшное, что с тобой было. И как только ты начинаешь верить, что тебя никто не тронет, что ты не один и сможешь за себя постоять — раз! — эта картинка как будто застилает тебе и зрение, и разум, и всё. Понимаешь?
— Примерно, — напряжённо раздумывая, ответил менестрель. — Наверное, он прав.
— И пока ты от этого наваждения не избавишься, так и будешь… зверёнышем.
— Что это зверёнышем? — обиделся Толя.
— Потому что чуть что — сразу шипеть и в норку поджав хвост, понятно? Спать давай, луна вон уже взошла.
Толя перекатился к нему под бок и заснул, постаравшись забыть обо всём плохом. Поздним вечером Толя лежал на постели в беррамской гостинице и, повернув голову, рассматривал из окна здание на противоположной стороне улицы.
Беррам был красивым городом, красивым как столица и холодным как Керминор, но эта каменная красота не отпугивала, а заставляла взгляд задержаться. А когда сегодня под вечер путешественники оказались на площади, освещённой мягкими лучами солнца, менестрель даже приоткрыл рот от восторга: слева возвышался собор со стрельчатыми арками, а справа — городская ратуша с зарешёченными окнами, сверху донизу украшенная лепными барельефами. Люциус пояснил, что в ратуше заседает суд и городской совет во главе с мэром и находится канцелярия, а в цитадели за городом хранится королевская казна. Хаурун, услышав про казну, фыркнул нарочито громко, показывая, что до неё-то ему уж точно нет никакого дела.
Беррам не пугал, но притягивал, и Толя, засыпая и прислушиваясь по привычке к дыханию министра и короля на соседних кроватях, думал только о том, что, может быть, здесь-то они и найдут то, что ищут. С самого утра Лия скомандовала «Рассчитайсь!» — и рассчитала сама: себя, Толю и Люциуса на первый номер, а Магнуса и Хауруна на второй.
Через полчаса довольная жизнью девушка шагала по улице рядом с Люциусом и что-то негромко говорила ему, а Толя нарочно отставал, чтобы не мешать, и делал вид, что разглядывает всё подряд. Впрочем, пожалуй, так оно и было.
Люциус издалека заводил разговоры с горожанами, спрашивал о заработке, о том, хорош ли в Рубиновом феоде наместник, о том, о сём, и только под конец как бы невзначай переходил к одинокой блондинке, которая должна была проезжать здесь месяца два назад. К концу дня Толя был уверен, что господину фон Якконину порядочно икается: как только здесь не поминали министра финансов, но общественное мнение сошлось на одном: чтоб ему лопнуть. В городе явно творилось что-то странное. Незаметная тревога проскальзывала в лице хозяина кожевенной мастерской, отражалась в зеркале модистки, прыгала на дряблых щеках мадам Кокто (через порог дома, который она содержала, Лия переступала с явным любопытством и чувством безнаказанности; хорошо, было ещё утро).
— Чтоб он лопнул…
— Куда первый министр смотрит?
— Воровство, господа-с, воровство!
— А прейскурант, говорят, в кабинете хранится, в мэрии…
— И все мы, все мы повязаны, м-да!
— Сударь, если вы из ревизии, мы вас умоляем!
— Никоим образом, никоим образом… я — да, но чем платить будут другие, я вас спрашиваю?
Складывая обрывки шепотков и возгласов в целую картину, Толя следовал за Лией и Люциусом, который, как казалось, о принцессе ближе к обеду забыл вовсе.
До гостиницы они добрались только к вечеру. Озадаченный Хаурун, подперев щёку рукой, сидел за столом и о чём-то думал.
— Что такое? — спросил усталый менестрель, сбрасывая плащ.
— Да я вот думаю… Не слишком я силён во всех этих финансовых делах, но дело вроде бы в том, что большая часть торговцев и всяких владельцев собственности, которая приносит прибыль, взяли займ, а сейчас выясняется, что заплатить они его не в состоянии… — Хаурун взъерошил себе волосы. — Вроде бы, их нарочно подставили, расстроили их дела, чтобы отнять больше, чем они должны…
— Ага… — протянул Толя, окончательно всё понимая.
— Менестрель, ты рехнулся? С тобой никакого сладу нет! Тебе говорят: хорошо к тебе относятся, а ты всё думаешь, что наоборот! Сказал бы я, как тебя твой драгоценный мне охаракте…
Король внезапно решил, что наговорил много, и замолчал, но Толя уже вскочил:
— Драгоценный?! Это вы рехнулись, если! — что «если», он не придумал.
— Цыц! — велел Хаурун. — Он то же сказал, что фырчишь ты, как камышовый кот!
— А ещё что сказал? — любопытство пересилило.
— Ага, вот как запел, — ухмыльнулся в полумраке король. — Вообще нехорошо пересказывать, ну да чёрт с ним. Слушай. Я это понял так: есть у тебя какая-то картинка, которая тебе жизни не даёт. Вроде, это самое страшное, что с тобой было. И как только ты начинаешь верить, что тебя никто не тронет, что ты не один и сможешь за себя постоять — раз! — эта картинка как будто застилает тебе и зрение, и разум, и всё. Понимаешь?
— Примерно, — напряжённо раздумывая, ответил менестрель. — Наверное, он прав.
— И пока ты от этого наваждения не избавишься, так и будешь… зверёнышем.
— Что это зверёнышем? — обиделся Толя.
— Потому что чуть что — сразу шипеть и в норку поджав хвост, понятно? Спать давай, луна вон уже взошла.
Толя перекатился к нему под бок и заснул, постаравшись забыть обо всём плохом. Поздним вечером Толя лежал на постели в беррамской гостинице и, повернув голову, рассматривал из окна здание на противоположной стороне улицы.
Беррам был красивым городом, красивым как столица и холодным как Керминор, но эта каменная красота не отпугивала, а заставляла взгляд задержаться. А когда сегодня под вечер путешественники оказались на площади, освещённой мягкими лучами солнца, менестрель даже приоткрыл рот от восторга: слева возвышался собор со стрельчатыми арками, а справа — городская ратуша с зарешёченными окнами, сверху донизу украшенная лепными барельефами. Люциус пояснил, что в ратуше заседает суд и городской совет во главе с мэром и находится канцелярия, а в цитадели за городом хранится королевская казна. Хаурун, услышав про казну, фыркнул нарочито громко, показывая, что до неё-то ему уж точно нет никакого дела.
Беррам не пугал, но притягивал, и Толя, засыпая и прислушиваясь по привычке к дыханию министра и короля на соседних кроватях, думал только о том, что, может быть, здесь-то они и найдут то, что ищут. С самого утра Лия скомандовала «Рассчитайсь!» — и рассчитала сама: себя, Толю и Люциуса на первый номер, а Магнуса и Хауруна на второй.
Через полчаса довольная жизнью девушка шагала по улице рядом с Люциусом и что-то негромко говорила ему, а Толя нарочно отставал, чтобы не мешать, и делал вид, что разглядывает всё подряд. Впрочем, пожалуй, так оно и было.
Люциус издалека заводил разговоры с горожанами, спрашивал о заработке, о том, хорош ли в Рубиновом феоде наместник, о том, о сём, и только под конец как бы невзначай переходил к одинокой блондинке, которая должна была проезжать здесь месяца два назад. К концу дня Толя был уверен, что господину фон Якконину порядочно икается: как только здесь не поминали министра финансов, но общественное мнение сошлось на одном: чтоб ему лопнуть. В городе явно творилось что-то странное. Незаметная тревога проскальзывала в лице хозяина кожевенной мастерской, отражалась в зеркале модистки, прыгала на дряблых щеках мадам Кокто (через порог дома, который она содержала, Лия переступала с явным любопытством и чувством безнаказанности; хорошо, было ещё утро).
— Чтоб он лопнул…
— Куда первый министр смотрит?
— Воровство, господа-с, воровство!
— А прейскурант, говорят, в кабинете хранится, в мэрии…
— И все мы, все мы повязаны, м-да!
— Сударь, если вы из ревизии, мы вас умоляем!
— Никоим образом, никоим образом… я — да, но чем платить будут другие, я вас спрашиваю?
Складывая обрывки шепотков и возгласов в целую картину, Толя следовал за Лией и Люциусом, который, как казалось, о принцессе ближе к обеду забыл вовсе.
До гостиницы они добрались только к вечеру. Озадаченный Хаурун, подперев щёку рукой, сидел за столом и о чём-то думал.
— Что такое? — спросил усталый менестрель, сбрасывая плащ.
— Да я вот думаю… Не слишком я силён во всех этих финансовых делах, но дело вроде бы в том, что большая часть торговцев и всяких владельцев собственности, которая приносит прибыль, взяли займ, а сейчас выясняется, что заплатить они его не в состоянии… — Хаурун взъерошил себе волосы. — Вроде бы, их нарочно подставили, расстроили их дела, чтобы отнять больше, чем они должны…
— Ага… — протянул Толя, окончательно всё понимая.
Страница 5 из 50
