Фандом: Ориджиналы. После неудачи в поисках принцессы Жанны королю Хауруну остаётся либо вернуться в Белый город, либо наудачу отправиться дальше в путешествие по своей стране, которую он совсем не знает.
Добавить в моё избранное
176 мин, 9 сек 1680
— Если стыдно, то давай я прочитаю, — сказал король и вдруг не сдержался: — Да что ты ломаешься как девица на выданье! Хорошее стихотворение будет — присудим тебе победу, а плохое — бить не будем!
Он осёкся, запоздало поняв, что этого-то говорить точно не следовало бы, но Толя уже решился.
— Я прочитаю, — хрипло сказал он, доставая многострадальный листок. Возникло искушение швырнуть его в огонь, но собственную память не сожжёшь, и расправа с бумагой не помогла бы ничем. Начал он тихо, по обыкновению, но всё же к концу голоса не повысил, хотя уже понял: будь что будет. Просто, дочитав, не поднял глаза.
Как ослепляет ваша красота,
рождённая из льда и острой стали…
Как вы теперь, наверное, устали
молчать, лицо своё под маскою тая…
Я зову снег
с серых небес,
только всё немо, будто во сне.
Я вас зову, но ответа не слышу я с серых небес.
Холодный снег,
блестящий снег —
в нём ли ваш дух или всё ещё нет?
Где затерялись вы? — нет, не ответит мне выпавший снег.
Холод дохнёт прямо в душу мою, но я не ощущаю.
Только осталось мне взгляд ледяной, замерев, вспоминать.
Ваша душа, я боюсь, никогда не оттает,
но я надеюсь, не смея весны слишком жадно желать.
В чёрной ночи,
в звёздной ночи
гулко и больно сердце стучит.
Я вашу душу зову на вершине в звёздной ночи.
Я так мечтал, чтобы свет не погас, — вы хотели иначе.
Только память осталась мне, память и боль навсегда.
Станет ли легче, когда холод весной когти спрячет
и вместо снега останется просто живая вода?
Я зову вас сейчас, я зову, я вас помню.
Только, холод в душе и сиянье в глазах сохраня,
причастившийся тайн неземных и спокойствия полна,
Вы, наверно, без жалости быстро забыли меня…
Над их маленьким кругом висела тишина, которую невесть через сколько времени наконец нарушил Хаурун:
— Победа твоя.
Король встряхнул его, выводя из оцепенения.
— Что скажут остальные? — глухо промолвил Толя.
— Пишите музыку, — проникновенно попросил Магнус. — Хотя это и так песня.
— А я спою! — подхватила Лия дрожащим голосом. — Так буду петь, что — ах!
Толя молчал, внутренне и боясь, и посмеиваясь над ситуацией.
— А вы, Люциус, что скажете? — спросил Хаурун ровным тоном, но менестрель почувствовал, как дрогнула рука у него на плече. В ожидании ответа Толя замер не дыша. Он-то искусством прятать свои чувства почти не владел, и знал об этом.
— Я скажу, что господин менестрель упорно идёт тяжёлой дорогой, но определённо добивается на этом пути неслабых успехов, — прозвучал вердикт.
— Толя, отомри, — фыркнул король, пряча ласку за насмешкой, и менестрель удивлённо поднял голову: Хаурун называл его по имени чуть ли не в первый раз за время знакомства. Этой ночью, Толя и Хаурун, лёжа на плащах у костра, шёпотом проговорили ещё добрых полтора часа, прежде чем заснуть, и менестрель поделился с королём своими сомнениями, и с Вороны разговор перекинулся и на Люциуса.
— Я его боюсь, — признался Толя.
Хаурун отнёсся к его метаниям пренебрежительно.
— Ты что, делать ему больше нечего. Не бери в голову, ему всё равно, что ты о нём думаешь.
— Это хуже, — проговорился Толя, но больше нарочно, чем нечаянно.
— Ну-ка? — деловито спросил Хаурун, и менестрелю пришлось признаваться:
— Я ему завидую. Он мне нравится. Хочется понять, что он такое есть…
— Ясно всё с тобой, — вздохнул Хаурун. — Ты над его личностью бьёшься-бьёшься, а ему хоть бы что, он даже внимания на тебя не обращает. А ты по этому поводу переживаешь, думаешь, что не то. Зависть здесь самое плохое. Вот чему тут завидовать? Хочешь знать, я вас с ним ценю одинаково, если ты про место под солнцем…
— Не в этом дело, — попытался объяснить Толя. — Я просто чувствую себя никуда не годным рядом с ним…
Хаурун взъерошил ему волосы, видимо, стремясь вытрясти из его головы предполагаемую чепуху.
— Менестрель, ты с ума сошёл, — вздохнул он. — Я с тобой ещё поговорю на эту тему… Ты откуда, кстати, хайдландский знаешь, что его фамилию перевёл?
— Перевёл? — удивился Толя. — Что вы такое говорите? Я ничего не…
— Да говорю же тебе: холодный свет по-хайдландски «кальте хелле». Или «кальт»… Ну, короче, как-то так. У Люца отец хайдландец, оттуда и титул, и фамилия… Да рот-то прикрой, ворона! Тьфу, извини…
Толя, в полном замешательстве от того, что узнал, и от нового упоминания о Вороне, не знал, что ответить. Король решил за него:
— Да ладно, давай спать, а то я ещё какую-нибудь глупость скажу…
— Неужели вас волнуют мои чувства? — негромко спросил менестрель, укладываясь.
Он осёкся, запоздало поняв, что этого-то говорить точно не следовало бы, но Толя уже решился.
— Я прочитаю, — хрипло сказал он, доставая многострадальный листок. Возникло искушение швырнуть его в огонь, но собственную память не сожжёшь, и расправа с бумагой не помогла бы ничем. Начал он тихо, по обыкновению, но всё же к концу голоса не повысил, хотя уже понял: будь что будет. Просто, дочитав, не поднял глаза.
Как ослепляет ваша красота,
рождённая из льда и острой стали…
Как вы теперь, наверное, устали
молчать, лицо своё под маскою тая…
Я зову снег
с серых небес,
только всё немо, будто во сне.
Я вас зову, но ответа не слышу я с серых небес.
Холодный снег,
блестящий снег —
в нём ли ваш дух или всё ещё нет?
Где затерялись вы? — нет, не ответит мне выпавший снег.
Холод дохнёт прямо в душу мою, но я не ощущаю.
Только осталось мне взгляд ледяной, замерев, вспоминать.
Ваша душа, я боюсь, никогда не оттает,
но я надеюсь, не смея весны слишком жадно желать.
В чёрной ночи,
в звёздной ночи
гулко и больно сердце стучит.
Я вашу душу зову на вершине в звёздной ночи.
Я так мечтал, чтобы свет не погас, — вы хотели иначе.
Только память осталась мне, память и боль навсегда.
Станет ли легче, когда холод весной когти спрячет
и вместо снега останется просто живая вода?
Я зову вас сейчас, я зову, я вас помню.
Только, холод в душе и сиянье в глазах сохраня,
причастившийся тайн неземных и спокойствия полна,
Вы, наверно, без жалости быстро забыли меня…
Над их маленьким кругом висела тишина, которую невесть через сколько времени наконец нарушил Хаурун:
— Победа твоя.
Король встряхнул его, выводя из оцепенения.
— Что скажут остальные? — глухо промолвил Толя.
— Пишите музыку, — проникновенно попросил Магнус. — Хотя это и так песня.
— А я спою! — подхватила Лия дрожащим голосом. — Так буду петь, что — ах!
Толя молчал, внутренне и боясь, и посмеиваясь над ситуацией.
— А вы, Люциус, что скажете? — спросил Хаурун ровным тоном, но менестрель почувствовал, как дрогнула рука у него на плече. В ожидании ответа Толя замер не дыша. Он-то искусством прятать свои чувства почти не владел, и знал об этом.
— Я скажу, что господин менестрель упорно идёт тяжёлой дорогой, но определённо добивается на этом пути неслабых успехов, — прозвучал вердикт.
— Толя, отомри, — фыркнул король, пряча ласку за насмешкой, и менестрель удивлённо поднял голову: Хаурун называл его по имени чуть ли не в первый раз за время знакомства. Этой ночью, Толя и Хаурун, лёжа на плащах у костра, шёпотом проговорили ещё добрых полтора часа, прежде чем заснуть, и менестрель поделился с королём своими сомнениями, и с Вороны разговор перекинулся и на Люциуса.
— Я его боюсь, — признался Толя.
Хаурун отнёсся к его метаниям пренебрежительно.
— Ты что, делать ему больше нечего. Не бери в голову, ему всё равно, что ты о нём думаешь.
— Это хуже, — проговорился Толя, но больше нарочно, чем нечаянно.
— Ну-ка? — деловито спросил Хаурун, и менестрелю пришлось признаваться:
— Я ему завидую. Он мне нравится. Хочется понять, что он такое есть…
— Ясно всё с тобой, — вздохнул Хаурун. — Ты над его личностью бьёшься-бьёшься, а ему хоть бы что, он даже внимания на тебя не обращает. А ты по этому поводу переживаешь, думаешь, что не то. Зависть здесь самое плохое. Вот чему тут завидовать? Хочешь знать, я вас с ним ценю одинаково, если ты про место под солнцем…
— Не в этом дело, — попытался объяснить Толя. — Я просто чувствую себя никуда не годным рядом с ним…
Хаурун взъерошил ему волосы, видимо, стремясь вытрясти из его головы предполагаемую чепуху.
— Менестрель, ты с ума сошёл, — вздохнул он. — Я с тобой ещё поговорю на эту тему… Ты откуда, кстати, хайдландский знаешь, что его фамилию перевёл?
— Перевёл? — удивился Толя. — Что вы такое говорите? Я ничего не…
— Да говорю же тебе: холодный свет по-хайдландски «кальте хелле». Или «кальт»… Ну, короче, как-то так. У Люца отец хайдландец, оттуда и титул, и фамилия… Да рот-то прикрой, ворона! Тьфу, извини…
Толя, в полном замешательстве от того, что узнал, и от нового упоминания о Вороне, не знал, что ответить. Король решил за него:
— Да ладно, давай спать, а то я ещё какую-нибудь глупость скажу…
— Неужели вас волнуют мои чувства? — негромко спросил менестрель, укладываясь.
Страница 4 из 50
