Фандом: Ориджиналы. Ох, не живется спокойно охотнику Вилланду. Сперва угораздило подружиться с разбойницей. И теперь они оба вынуждены скрываться от властей. А вдобавок Вилланд спас от костра алхимика Аль-Хашима, обвиняемого в колдовстве. И теперь еще и от инквизиции удирать приходится. Ну и наконец, доблестному охотнику нельзя забывать о главной цели этих нечаянных странствий. Поиску нового тела для своей второй души. Некоего Игоря, что когда-то был студентом из другого мира… нашего мира.
Добавить в моё избранное
158 мин, 9 сек 1246
Выглядела она отталкивающе, раздражала своей навязчивостью. Но уже нисколечко не пугала.
Я хотел осмотреться, пошарив рукой с факелом в пространстве. И то ли случайно, но может, интуитивно задел горящим концом «темную карамель».
Та вспыхнула не хуже сухой травы в знойный день. Не вся, конечно, сразу. Однако разрасталось пламя ежесекундно. И очень скоро густая чернота обратилась в море огня. А уж каким жутким запахом наполнилось окружающее пространство! Куда рядом с ними густому духу «карамели»…
Съежившись от ужаса, задыхаясь, я сумел-таки разглядеть просвет в огненной стене. И устремился туда… прорываясь через остатки «карамели».
Черная масса за моей спиной корчилась в огне, стремительно усыхая. И рассыпалась пеплом. Оседая, пепел покрывал… стены, деревянный стол с тремя стульями, кровать в углу, люльку-зыбку — пустую. Печь. Заурядную обстановку обычной комнаты. Обычной, разумеется, для домов этого мира и эпохи.
Только вот двери в той комнате не было. Зато имелось окно — с двумя ставнями, одна из которых оказалась приоткрытой. Через нее в помещение проникал тусклый свет.
Кашляя и отмахиваясь от пепла, заполнившего воздух, я ринулся к окну. Чтобы настежь распахнуть его и, щурясь от хлынувшего света… миг спустя снова оказаться в таверне. В качестве бесплотного духа.
Пока я безуспешно пытался переселиться в новое тело, Ивар успел сверзиться со стула. Однако уже поднимался и взирал теперь на мир каким-то иным взглядом. Неожиданно прояснившимся, протрезвевшим. Если приглядеться, можно было даже заметить искорки в глазах моего несостоявшегося носителя. Отсветы пожара, очищавшего его душу.
Нетрудно было заметить и иные перемены во внешности Ивара. Плечи, прежде опавшие и ссутуленные, теперь расправились. И оттого казались шире. Перестала клониться голова. А лицо, взамен хмельной горечи, выражало теперь… недоумение.
С недоумением Ивар озирался, то натыкаясь взглядом на пивные кружки на столе перед собой, то косясь на давешнего собутыльника — Вилланда. Как и на его спутницу.
С недоумением… стремительно переходящим в недовольство.
— Ох ты! Да какой же сегодня день?! — растерянным тоном вопрошал Ивар. Причем после «ох ты» вклинилось непечатное выражение.
Еще одно подобное выражение последовало за вопросом.
— Как я мог… меня же, наверное, из бригады поперли. А деньги… осталось ли хоть что-то? Или все пропил… о, Хранитель!
И он принялся судорожно рыться по карманам. А затем встряхнул изрядно похудевший кошель.
— Уф! Вроде кое-что есть, — заключил Ивар с облегчением, — значит, не пропаду. Надеюсь, снова возьмут… хоть туда же, а хоть и к другому мастеру. Не калека ведь, не доходяга. Да и молодой еще…
Он говорил, ни к кому конкретно не обращаясь. Кроме разве что себя. И голосом пользовался, я думаю, исключительно от избытка чувств. Не задумываясь о том, слышит его кто-то или нет.
Однако заметив терпеливо сидевшего Вилланда и стоявшую рядом Эдну, Ивар удостоил несколькими фразами и их тоже.
— Простите, люди добрые. Мне… просто выговориться надо было. И вроде полегчало. А то чуть совсем в скотину не превратился.
— Я ж говорил, что тебя не осуждаю, — с благодушием подвыпившего человека отвечал Вилланд, — понимаю потому что. Любимая жена все-таки…
— Жена! — бросил Ивар с неожиданно циничной небрежностью, — да мало ли баб на свете. Я ж еще не старый! И в монахи, вроде, не собирался.
С этими словами он, выйдя из-за стола, направился было к выходу. Ну а я, уже вынужденный признать поражение, собирался вернуться в тело Вилланда.
Но хотеть, знаете ли, не вредно. Или, как говаривал один мой однокурсник, «как ни вспомнишь про хорошего человека — так и выплывет оно». Вестимо что он имел в виду: ту субстанцию, которая принципиально не тонет.
Внезапно дверь таверны отворилась, и на порог один за другим прошествовало аж семеро монахов. Во главе со старым знакомцем: круглолицым инквизитором-колобком из подвалов Собора.
Следом за монахами легкой, почти бесшумной, походкой в трапезную пожаловал еще один знакомец. Причем даже менее приятный, чем инквизитор. Вор по имени Киф, к коему имелись счеты и у моего охотника, и у Эдны. Да и не только у них.
— Она здесь! Вон она! — возопил Киф, цепким взглядом приметив среди посетителей Эдну, — любимая шлюшка рыцаря-разбойника!
И простер в сторону разбойницы руку.
Эдна тоже его заметила — бывшего прислужника у графского дознавателя. И рука женщины инстинктивно потянулась к ножнам то ли с легким мечом, то ли со шпагой. Трофеем, полученным от встречи с тем же дознавателем.
— Как здорово! — молвил колобок, хлопнув в ладоши, — на ловца, как говорится, и зверь бежит. Прекрасная работа, Киф. Тем более что рядом с этой… разбойницей я вижу того вахлака, что осквернил своим присутствием Собор.
Я хотел осмотреться, пошарив рукой с факелом в пространстве. И то ли случайно, но может, интуитивно задел горящим концом «темную карамель».
Та вспыхнула не хуже сухой травы в знойный день. Не вся, конечно, сразу. Однако разрасталось пламя ежесекундно. И очень скоро густая чернота обратилась в море огня. А уж каким жутким запахом наполнилось окружающее пространство! Куда рядом с ними густому духу «карамели»…
Съежившись от ужаса, задыхаясь, я сумел-таки разглядеть просвет в огненной стене. И устремился туда… прорываясь через остатки «карамели».
Черная масса за моей спиной корчилась в огне, стремительно усыхая. И рассыпалась пеплом. Оседая, пепел покрывал… стены, деревянный стол с тремя стульями, кровать в углу, люльку-зыбку — пустую. Печь. Заурядную обстановку обычной комнаты. Обычной, разумеется, для домов этого мира и эпохи.
Только вот двери в той комнате не было. Зато имелось окно — с двумя ставнями, одна из которых оказалась приоткрытой. Через нее в помещение проникал тусклый свет.
Кашляя и отмахиваясь от пепла, заполнившего воздух, я ринулся к окну. Чтобы настежь распахнуть его и, щурясь от хлынувшего света… миг спустя снова оказаться в таверне. В качестве бесплотного духа.
Пока я безуспешно пытался переселиться в новое тело, Ивар успел сверзиться со стула. Однако уже поднимался и взирал теперь на мир каким-то иным взглядом. Неожиданно прояснившимся, протрезвевшим. Если приглядеться, можно было даже заметить искорки в глазах моего несостоявшегося носителя. Отсветы пожара, очищавшего его душу.
Нетрудно было заметить и иные перемены во внешности Ивара. Плечи, прежде опавшие и ссутуленные, теперь расправились. И оттого казались шире. Перестала клониться голова. А лицо, взамен хмельной горечи, выражало теперь… недоумение.
С недоумением Ивар озирался, то натыкаясь взглядом на пивные кружки на столе перед собой, то косясь на давешнего собутыльника — Вилланда. Как и на его спутницу.
С недоумением… стремительно переходящим в недовольство.
— Ох ты! Да какой же сегодня день?! — растерянным тоном вопрошал Ивар. Причем после «ох ты» вклинилось непечатное выражение.
Еще одно подобное выражение последовало за вопросом.
— Как я мог… меня же, наверное, из бригады поперли. А деньги… осталось ли хоть что-то? Или все пропил… о, Хранитель!
И он принялся судорожно рыться по карманам. А затем встряхнул изрядно похудевший кошель.
— Уф! Вроде кое-что есть, — заключил Ивар с облегчением, — значит, не пропаду. Надеюсь, снова возьмут… хоть туда же, а хоть и к другому мастеру. Не калека ведь, не доходяга. Да и молодой еще…
Он говорил, ни к кому конкретно не обращаясь. Кроме разве что себя. И голосом пользовался, я думаю, исключительно от избытка чувств. Не задумываясь о том, слышит его кто-то или нет.
Однако заметив терпеливо сидевшего Вилланда и стоявшую рядом Эдну, Ивар удостоил несколькими фразами и их тоже.
— Простите, люди добрые. Мне… просто выговориться надо было. И вроде полегчало. А то чуть совсем в скотину не превратился.
— Я ж говорил, что тебя не осуждаю, — с благодушием подвыпившего человека отвечал Вилланд, — понимаю потому что. Любимая жена все-таки…
— Жена! — бросил Ивар с неожиданно циничной небрежностью, — да мало ли баб на свете. Я ж еще не старый! И в монахи, вроде, не собирался.
С этими словами он, выйдя из-за стола, направился было к выходу. Ну а я, уже вынужденный признать поражение, собирался вернуться в тело Вилланда.
Но хотеть, знаете ли, не вредно. Или, как говаривал один мой однокурсник, «как ни вспомнишь про хорошего человека — так и выплывет оно». Вестимо что он имел в виду: ту субстанцию, которая принципиально не тонет.
Внезапно дверь таверны отворилась, и на порог один за другим прошествовало аж семеро монахов. Во главе со старым знакомцем: круглолицым инквизитором-колобком из подвалов Собора.
Следом за монахами легкой, почти бесшумной, походкой в трапезную пожаловал еще один знакомец. Причем даже менее приятный, чем инквизитор. Вор по имени Киф, к коему имелись счеты и у моего охотника, и у Эдны. Да и не только у них.
— Она здесь! Вон она! — возопил Киф, цепким взглядом приметив среди посетителей Эдну, — любимая шлюшка рыцаря-разбойника!
И простер в сторону разбойницы руку.
Эдна тоже его заметила — бывшего прислужника у графского дознавателя. И рука женщины инстинктивно потянулась к ножнам то ли с легким мечом, то ли со шпагой. Трофеем, полученным от встречи с тем же дознавателем.
— Как здорово! — молвил колобок, хлопнув в ладоши, — на ловца, как говорится, и зверь бежит. Прекрасная работа, Киф. Тем более что рядом с этой… разбойницей я вижу того вахлака, что осквернил своим присутствием Собор.
Страница 10 из 44
