Фандом: Гарри Поттер. «Предательство? Ещё какое… Да кто бы в этом понимал!». Никто, лучше Малфоя. И неё самой. Так почему бы не предать саму себя?
Добавить в моё избранное
7 мин, 21 сек 210
И не успевает Гермиона подумать о том, как он будет залечивать ещё и стёртую спину, как Люциус плавно входит. Ей не остаётся ничего, как только со вскриком охватить его за плечи от ощущения горячей плоти внутри. Чувства необходимости ему. Тепла и самоотдачи. В этот раз он молчит, но Гермиона знает, как нужна сейчас Малфою. Иначе бы он не целовал её вот так — как в последний раз.
Они близко друг к другу, как никогда. И чем громче она стонет, тем сильнее Люциус вбивается, впиваясь зубами в её плечо.
Всё растворяется в серебристой дымке…
А потом, когда они уже одеты, Люциус приносит думосброс.
— Ты же не хочешь, чтобы авроры знали то, чего их не касается? Воспоминания потом можно вернуть. Если захочешь.
Она согласно кивает, поправляя измятую блузку…
Гермиона возвращается в подлую реальность с жёлтым фиалом. Он дрожит в пальцах, жёлтая жидкость готова выплеснуться.
Потому что сегодня в Лютном, где она купила запрещённое зелье, снова заиграла та мелодия…
В Лютном мрачно, как и всегда. Из переулков несёт отбросами и палёной драконьей кожей. Люциус с палочкой наготове вышагивает между лавок, отыскивая нужную. Под ногами чавкают лужи, и он брезгливо морщится.
Подмышкой сломанная шкатулка, завернутая в кусок парчи. Сколько бы он её не чинил, она не работает. И ни одно заклинание не помогает. Это дерьмово. Да и крыша в Восточном крыле начинает протекать.
Соумс из лавки «Великаний зуб» долго вертит шкатулку и разглядывает сквозь круглое стеклышко, вставленное в глаз.
— Боюсь, ничем не смогу помочь, сэр. И вряд ли кто вообще сможет. Должно быть, в неё попало какое-то заклинание… довольно сильное, может, даже…
— Дайте взглянуть!
Люциус с Соумсом оборачиваются, и видят у порога Гермиону в алой аврорской мантии. Ведьма резкая и решительная, тёмные глаза выделяются на бледном лице.
Парча спадает лёгким неуловимым движением. И в руках грязнокровки шкатулка вдруг оживает. Распахивается круглая крышка и льётся мелодия, от которой у двоих в этой лавке замирает сердце.
— Мне кое-что нужно купить у вас, — тихо, но твёрдо говорит Грейнджер явно заинтригованному Соумсу, и тот отводит её к стойке.
Они разговаривают тихо, слишком тихо, чтобы можно было что-то услышать. Голос Гермионы чуть надтреснут и как будто прозрачен.
Люциус молча провожает её взглядом, когда она покидает лавку. Грейнджер не оборачивается.
Соумс задумчиво смотрит ей вслед, и круглое стеклышко вдруг выпадает из его расширившегося от догадки глаза.
— Какое заклятие попало в шкатулку, сэр?
— Непростительное… — с неохотой отзывается Люциус.
Соумс кивает.
— Авада… Тогда всё понятно… в этой девчонке жизнь, вот она и починила то, что сломала смерть.
Становится трудно дышать, и Люциус ослабляет жёсткий галстук.
«В ней… жизнь?»
— Зачем она приходила? — он не узнаёт собственного голоса. — Что ты ей продал?!
Соумс испуганно смотрит на него, и Люциус сгребает его за воротник.
— Отвечай!
Слёз нет. В конце концов, это и её ошибка тоже: спать с бывшим Пожирателем. Давай же, Гермиона! Будь сильной! Сдай уже этот экзамен на «Превосходно»!
Фиал жжёт пальцы.
«Предательство? Ещё какое… Да кто бы в этом понимал!».
Никто, лучше Малфоя. И неё самой. Так почему бы не предать саму себя?
Гермиона истерично усмехается и глотает зелье.
Глаза режет даже такой сумрачный свет, поэтому Гермиона долго моргает, думая, что она на вокзале Кингс-Кросс, как когда-то Гарри. Жёлто-зелёный балдахин вверху, тёплое одеяло до самого подбородка. Но спальня всё равно незнакома, это явно не Гриммо, где она вычищала каждый угол от паутины. Во рту сухо и почему-то горько. И когда она вспоминает почему, паника накрывает с головой.
Она пытается встать, но тело не слушается и падает на постель. Руки трясутся.
Дверь скрипит, впуская высокую фигуру в чёрном.
Малфой-старший. Гермиона опускает глаза. Оказывается на одеяле миленькие синие цветочки.
Он протягивает кубок и приказывает:
— Выпей!
Гермиона пьёт, ощущая, как исчезает горечь во рту, а в горле успокаивается жжение. Она откидывается на подушку, ибо голова кружится, как после полёта в ветках Дракучей Ивы.
Но Люциус не уходит. Он стоит, заложив руки за спину, как будто ждёт объяснений и пристально на неё смотрит.
Вместо этого Гермиона тихо спрашивает:
— Зачем?
Малфой садится рядом, переводя взгляд на резные столбики кровати. Он долго молчит, так долго, что кажется, никогда не соберётся с мыслями. Или со смелостью.
— Я, оказывается, предатель крови… — он усмехается, поглаживая точёное дерево. — Я испачкал фамильный гобелен твоей кровью, когда мы… И мэнор теперь другой.
Они близко друг к другу, как никогда. И чем громче она стонет, тем сильнее Люциус вбивается, впиваясь зубами в её плечо.
Всё растворяется в серебристой дымке…
А потом, когда они уже одеты, Люциус приносит думосброс.
— Ты же не хочешь, чтобы авроры знали то, чего их не касается? Воспоминания потом можно вернуть. Если захочешь.
Она согласно кивает, поправляя измятую блузку…
Гермиона возвращается в подлую реальность с жёлтым фиалом. Он дрожит в пальцах, жёлтая жидкость готова выплеснуться.
Потому что сегодня в Лютном, где она купила запрещённое зелье, снова заиграла та мелодия…
В Лютном мрачно, как и всегда. Из переулков несёт отбросами и палёной драконьей кожей. Люциус с палочкой наготове вышагивает между лавок, отыскивая нужную. Под ногами чавкают лужи, и он брезгливо морщится.
Подмышкой сломанная шкатулка, завернутая в кусок парчи. Сколько бы он её не чинил, она не работает. И ни одно заклинание не помогает. Это дерьмово. Да и крыша в Восточном крыле начинает протекать.
Соумс из лавки «Великаний зуб» долго вертит шкатулку и разглядывает сквозь круглое стеклышко, вставленное в глаз.
— Боюсь, ничем не смогу помочь, сэр. И вряд ли кто вообще сможет. Должно быть, в неё попало какое-то заклинание… довольно сильное, может, даже…
— Дайте взглянуть!
Люциус с Соумсом оборачиваются, и видят у порога Гермиону в алой аврорской мантии. Ведьма резкая и решительная, тёмные глаза выделяются на бледном лице.
Парча спадает лёгким неуловимым движением. И в руках грязнокровки шкатулка вдруг оживает. Распахивается круглая крышка и льётся мелодия, от которой у двоих в этой лавке замирает сердце.
— Мне кое-что нужно купить у вас, — тихо, но твёрдо говорит Грейнджер явно заинтригованному Соумсу, и тот отводит её к стойке.
Они разговаривают тихо, слишком тихо, чтобы можно было что-то услышать. Голос Гермионы чуть надтреснут и как будто прозрачен.
Люциус молча провожает её взглядом, когда она покидает лавку. Грейнджер не оборачивается.
Соумс задумчиво смотрит ей вслед, и круглое стеклышко вдруг выпадает из его расширившегося от догадки глаза.
— Какое заклятие попало в шкатулку, сэр?
— Непростительное… — с неохотой отзывается Люциус.
Соумс кивает.
— Авада… Тогда всё понятно… в этой девчонке жизнь, вот она и починила то, что сломала смерть.
Становится трудно дышать, и Люциус ослабляет жёсткий галстук.
«В ней… жизнь?»
— Зачем она приходила? — он не узнаёт собственного голоса. — Что ты ей продал?!
Соумс испуганно смотрит на него, и Люциус сгребает его за воротник.
— Отвечай!
Слёз нет. В конце концов, это и её ошибка тоже: спать с бывшим Пожирателем. Давай же, Гермиона! Будь сильной! Сдай уже этот экзамен на «Превосходно»!
Фиал жжёт пальцы.
«Предательство? Ещё какое… Да кто бы в этом понимал!».
Никто, лучше Малфоя. И неё самой. Так почему бы не предать саму себя?
Гермиона истерично усмехается и глотает зелье.
Глаза режет даже такой сумрачный свет, поэтому Гермиона долго моргает, думая, что она на вокзале Кингс-Кросс, как когда-то Гарри. Жёлто-зелёный балдахин вверху, тёплое одеяло до самого подбородка. Но спальня всё равно незнакома, это явно не Гриммо, где она вычищала каждый угол от паутины. Во рту сухо и почему-то горько. И когда она вспоминает почему, паника накрывает с головой.
Она пытается встать, но тело не слушается и падает на постель. Руки трясутся.
Дверь скрипит, впуская высокую фигуру в чёрном.
Малфой-старший. Гермиона опускает глаза. Оказывается на одеяле миленькие синие цветочки.
Он протягивает кубок и приказывает:
— Выпей!
Гермиона пьёт, ощущая, как исчезает горечь во рту, а в горле успокаивается жжение. Она откидывается на подушку, ибо голова кружится, как после полёта в ветках Дракучей Ивы.
Но Люциус не уходит. Он стоит, заложив руки за спину, как будто ждёт объяснений и пристально на неё смотрит.
Вместо этого Гермиона тихо спрашивает:
— Зачем?
Малфой садится рядом, переводя взгляд на резные столбики кровати. Он долго молчит, так долго, что кажется, никогда не соберётся с мыслями. Или со смелостью.
— Я, оказывается, предатель крови… — он усмехается, поглаживая точёное дерево. — Я испачкал фамильный гобелен твоей кровью, когда мы… И мэнор теперь другой.
Страница 2 из 3
