Фандом: Чёрный Плащ. Вертолет ШУШУ, перевозящий арестанта, терпит крушение в отдаленном лесистом районе Каскадных гор. И надо же такому случиться, что арестант и его двойник-конвоир оказываются прикованы друг к другу наручниками…
Добавить в моё избранное
118 мин, 34 сек 1045
Он тяжело дышал, и губы его тряслись, и лицо было бледным и страшным ликом древнего враждебного привидения. — И после этого ты еще хочешь, чтобы я верил копам, а?! Дай сюда ключ.
— Нет! Нет, постой…
— Дай сюда, я сказал! — Антиплащ бешено рванул подкладку его кожанки. Дрейк извернулся, как уж… но чем, чем он сейчас мог своему двойнику помешать? Силы Антиплаща удесятерились от ярости — а Дрейк был ранен, болен и слишком слаб, чтобы сопротивляться. К тому же двойник в своем намерении завладеть ключом не гнушался никакими методами и, не церемонясь с противником, вновь нещадно пнул его по больной ноге — и перед глазами Дрейка хороводом метнулись звезды…
Когда он окончательно пришел в себя, уже рассвело.
Просачивались в окошко бледные солнечные лучи. Наручники валялись на полу, а Антиплащ, ухмыляясь, стоял над Дрейком, и в одной руке у него была ручка-фонарик, вытащенная у двойника из кармана, а в другой — извлеченный оттуда же короткий перочинный нож.
— Гадина полицейская! Значит, ты боялся, что я сбегу, да? Брошу тебя в лесу, больного и колченогого? Все за меня решил, да, мразь? И вердикт непреложный вынес? А моим мнением на этот счет ты не потрудился поинтересоваться?
— А что, — хрипло, через силу усмехнулся в ответ Дрейк, — надо было интересоваться? Ты что, не ушел бы, а? Если бы у тебя вдруг появилась такая возможность? Не бросил бы меня, да?
Антиплащ молчал. Презрительно щурил глаза, злорадно и торжествующе скалился. Помахивал перед глазами двойника тускло поблескивающим тупым ножом. Все было понятно без слов…
Дрейк моргнул — и наваждение (галлюцинация? бред?) исчезло. Комнатка была пуста… Пронизывали полумрак помещения ясные солнечные лучи, и валялись на полу проклятые наручники, но Антиплащ над двойником не стоял и ножом не размахивал… его вообще здесь не было и, судя по всему, уже довольно давно. Когда он ушел — вчера, ночью, перед рассветом?
Дрейк застонал. Если бы он мог подняться… хотя бы дотянуться до костыля, валяющегося на полу неподалеку, то… то что? Что дальше? Ему все равно от хижины далеко не уйти, а от голодной смерти его отделяет одна-единственная оставшаяся в доме банка тушенки… или мерзавец Антиплащ и её прихватил с собой?
Какого черта он меня не добил, в отчаянии спросил себя Дрейк. Оставил тут околевать медленной смертью…
Некоторое время он, закрыв глаза, бессильно лежал ничком, и голова его безвольно свешивалась с края полатей, и в легких что-то беспрестанно булькало, и болезненный сухой кашель то и дело сотрясал истерзанное тело. Не было никаких мыслей — одна только тошнотная тоска, отчаяние, обида, вязкий и вялый ужас. Что ему теперь делать? На что надеяться? Никто больше не подставит ему плечо, никто не станет его трясти и пинать, никто не заставит его подняться и, скрипя зубами, превозмогая нестерпимую боль, идти, идти, идти… Он так и подохнет здесь — в тоске и одиночестве, всеми брошенный и забытый, и некому будет даже похоронить его по-человечески, и хозяева хижины, если все-таки вернутся сюда к осени, найдут на полатях его отвратительный, почерневший, кишащий червями полуразложившийся труп…
Эта последняя мысль привела его в такой дикий неописуемый ужас, что он содрогнулся. Нет!
Стиснул зубы. Старательно, по капле, собрался с силами. Тщательно накопил в себе решимость, точно редкую драгоценную субстанцию, потом осторожно и аккуратно, боясь неуклюжим движением её расплескать, медленно сполз с полатей. Перетерпел, тяжело дыша, приступ боли. И так же медленно, ползком, подтягиваясь на руках и упираясь здоровым коленом в пол, двинулся в сторону валявшегося на середине комнаты костыля. Больная нога, неуклюжая и распухшая, волочилась за ним, точно мешок с мокрым песком — тяжелый, неудобный, за-все-задевающий мешок, до краев налитый болью — но Дрейк старался не обращать на неё внимания, и иногда у него это даже получалось… Наконец он дотянулся до костыля, нащупал его потной дрожащей ладонью, в очередной раз собрался с духом и, опираясь рукой о стену, попытался подняться.
Это удалось — но не сразу, с четвертой попытки. Руки и ноги у Дрейка дрожали и подгибались, проклятый костыль скользил по половицам и никак не желал стоять на месте, но наконец Черный Плащ ухитрился упереться им в трещину в полу и, навалившись всем телом на шероховатую деревяшку, сумел-таки подняться и утвердиться на ногах (на ноге).
— Нет! Нет, постой…
— Дай сюда, я сказал! — Антиплащ бешено рванул подкладку его кожанки. Дрейк извернулся, как уж… но чем, чем он сейчас мог своему двойнику помешать? Силы Антиплаща удесятерились от ярости — а Дрейк был ранен, болен и слишком слаб, чтобы сопротивляться. К тому же двойник в своем намерении завладеть ключом не гнушался никакими методами и, не церемонясь с противником, вновь нещадно пнул его по больной ноге — и перед глазами Дрейка хороводом метнулись звезды…
8. Покинутый
… Ночь была долгой и невнятной, как бред. Он то просыпался, то вновь погружался в нездоровый сон; он дрожал в ознобе и горел в лихорадке, в его воспаленном теле толчками пульсировала боль, сломанная лодыжка вновь мозжила нестерпимо, и в полубеспамятстве Дрейку опять представлялись маленькие, похожие на жуков-древоточцев зубастые тварюшки, поселившиеся в его несчастной щиколотке: за последние несколько часов их количество возросло до поистине ужасающих размеров, и все они дружно и сосредоточенно грызли, грызли, грызли его проклятую ногу, высверливая свои ходы и норы в несчастной, источенной до дыр перемолотой кости…Когда он окончательно пришел в себя, уже рассвело.
Просачивались в окошко бледные солнечные лучи. Наручники валялись на полу, а Антиплащ, ухмыляясь, стоял над Дрейком, и в одной руке у него была ручка-фонарик, вытащенная у двойника из кармана, а в другой — извлеченный оттуда же короткий перочинный нож.
— Гадина полицейская! Значит, ты боялся, что я сбегу, да? Брошу тебя в лесу, больного и колченогого? Все за меня решил, да, мразь? И вердикт непреложный вынес? А моим мнением на этот счет ты не потрудился поинтересоваться?
— А что, — хрипло, через силу усмехнулся в ответ Дрейк, — надо было интересоваться? Ты что, не ушел бы, а? Если бы у тебя вдруг появилась такая возможность? Не бросил бы меня, да?
Антиплащ молчал. Презрительно щурил глаза, злорадно и торжествующе скалился. Помахивал перед глазами двойника тускло поблескивающим тупым ножом. Все было понятно без слов…
Дрейк моргнул — и наваждение (галлюцинация? бред?) исчезло. Комнатка была пуста… Пронизывали полумрак помещения ясные солнечные лучи, и валялись на полу проклятые наручники, но Антиплащ над двойником не стоял и ножом не размахивал… его вообще здесь не было и, судя по всему, уже довольно давно. Когда он ушел — вчера, ночью, перед рассветом?
Дрейк застонал. Если бы он мог подняться… хотя бы дотянуться до костыля, валяющегося на полу неподалеку, то… то что? Что дальше? Ему все равно от хижины далеко не уйти, а от голодной смерти его отделяет одна-единственная оставшаяся в доме банка тушенки… или мерзавец Антиплащ и её прихватил с собой?
Какого черта он меня не добил, в отчаянии спросил себя Дрейк. Оставил тут околевать медленной смертью…
Некоторое время он, закрыв глаза, бессильно лежал ничком, и голова его безвольно свешивалась с края полатей, и в легких что-то беспрестанно булькало, и болезненный сухой кашель то и дело сотрясал истерзанное тело. Не было никаких мыслей — одна только тошнотная тоска, отчаяние, обида, вязкий и вялый ужас. Что ему теперь делать? На что надеяться? Никто больше не подставит ему плечо, никто не станет его трясти и пинать, никто не заставит его подняться и, скрипя зубами, превозмогая нестерпимую боль, идти, идти, идти… Он так и подохнет здесь — в тоске и одиночестве, всеми брошенный и забытый, и некому будет даже похоронить его по-человечески, и хозяева хижины, если все-таки вернутся сюда к осени, найдут на полатях его отвратительный, почерневший, кишащий червями полуразложившийся труп…
Эта последняя мысль привела его в такой дикий неописуемый ужас, что он содрогнулся. Нет!
Стиснул зубы. Старательно, по капле, собрался с силами. Тщательно накопил в себе решимость, точно редкую драгоценную субстанцию, потом осторожно и аккуратно, боясь неуклюжим движением её расплескать, медленно сполз с полатей. Перетерпел, тяжело дыша, приступ боли. И так же медленно, ползком, подтягиваясь на руках и упираясь здоровым коленом в пол, двинулся в сторону валявшегося на середине комнаты костыля. Больная нога, неуклюжая и распухшая, волочилась за ним, точно мешок с мокрым песком — тяжелый, неудобный, за-все-задевающий мешок, до краев налитый болью — но Дрейк старался не обращать на неё внимания, и иногда у него это даже получалось… Наконец он дотянулся до костыля, нащупал его потной дрожащей ладонью, в очередной раз собрался с духом и, опираясь рукой о стену, попытался подняться.
Это удалось — но не сразу, с четвертой попытки. Руки и ноги у Дрейка дрожали и подгибались, проклятый костыль скользил по половицам и никак не желал стоять на месте, но наконец Черный Плащ ухитрился упереться им в трещину в полу и, навалившись всем телом на шероховатую деревяшку, сумел-таки подняться и утвердиться на ногах (на ноге).
Страница 31 из 34
