Провал

Понимая, что бессмысленно и то, и другое, он остановился на том, что просто сделает то, что говорит ему разум, а потом — то, что говорит сердце.

В пыточной было холодно, факелы чадили, Бюнц лежал там, где его оставили. Альмейда удовлетворённо хмыкнул: его приказание было исполнено в точности. Повернув голову, Бюнц наткнулся на его взгляд — Альмейда понадеялся, что взгляд казался со стороны очень злым, — и со стоном спрятал лицо. Что-то Альмейде подсказывало, что он предпочёл бы профессионального палача.

Убедившись, что дверь плотно закрыта, Альмейда не отказал себе в удовольствии осмотреть его голое тело, распростёртое на скамье. Бюнц явно уже понял, что его ждёт, и слабо дёргался, пытаясь высвободить из верёвок запястья и щиколотки.

— Рамон? — произнёс он вопросительно, и это прозвучало так жалобно, что Альмейда чуть не растаял. — Рамон, но я же жив, не злись…

— Ты жив? — не выдержал Альмейда. — А как я тебя буду отсюда вытаскивать, ты подумал?

Бюнц затих, глядя в противоположную стену и уперевшись в скамью подбородком.

— Тебя не было, — тихо сказал он. — Я подумал, что-то случилось.

— Думать нужно головой, — посоветовал Альмейда, — а не тем местом, каким ты думал.

Тяжело вздохнув, Бюнц пошевелился. Его спина с выступившими каплями пота была напряжена каждым мускулом.

— И что ты собираешься делать? — осторожно спросил он.

— Сгною тебя здесь, — пообещал Альмейда. — Или лучше: подрежу крылья и разрешу ходить по городу, далеко ты не убежишь.

Бюнц содрогнулся, но промолчал.

— Но это потом. А пока всё более приземлённо, знаешь ли.

Взяв приготовленную по его приказу плеть, Альмейда осмотрел её нарочито неторопливо и придирчиво.

— Крючья есть? — обречённо и хрипло поинтересовался Бюнц, щурясь против света факелов.

— Нет, — сжалился Альмейда. — Твоя шкура мне ещё нужна относительно целой.

Улыбнувшись бледными губами, Бюнц сделал попытку рассмеяться:

— Считать ли эти слова гарантией дальнейшей пощады, или…

Договорить он не успел: Альмейда сам не ожидал от себя, удара в этот момент. Просто хотелось, чтобы Бюнц наконец замолк и принял положенное наказание. Плеть обрушилась Бюнцу на спину, чуть ниже того места, где на лопатках виднелись призрачные наросты крыльев. Тот секунду лежал, придавленный тяжестью удара, а потом задёргался, беззвучно открывая рот. Альмейда знал, как перехватывает дыхание от таких ударов, и потому терпеливо переждал, пока Бюнц сможет глотнуть воздуха и задышать громко и прерывисто. Он немного обмяк только минуты через две, спрятал лицо, выставив острые лопатки.

— Ты, главное, не напрягайся, так будет больнее, — посоветовал Альмейда, не удержался и погладил его по затылку. Бюнц дёрнулся и промолчал.

Следующий удар лёг чуть ниже предыдущего, точно параллельно ему. Как и в первый раз, на коже вспух рубец, но теперь Бюнц глухо вскрикнул.

— Правильно, лучше кричи, так легче будет, — одобрил Альмейда.

— Сколько? — прохрипел Бюнц.

— Шестнадцать, для ровного счёта.

Бюнц тоскливо застонал.

— Не бойся, я с тобой, — утешил Альмейда, замахнувшись в третий раз.

Дальше он бил подряд, почти не давая перерыва. Рубцы опускались ниже, последние красными росчерками легли на ягодицы и бёдра. Бюнц дёргался и выл, верёвки оставляли ссадины, но он как будто не замечал.

Альмейда бросил плеть после шестнадцатого удара и немедля вылил на Бюнца ведро холодной воды. Тот на секунду захлебнулся, замолчал, намокшие волосы облепили щёки, вода задрожала каплями на коже, собралась в ложбинке на пояснице.

Подцепив Отто за подбородок, Альмейда всмотрелся в его расширенные от боли глаза.

— Ты всё понял? — спросил он.

— Не прощу, — кривясь, выдавил Отто. — Хоть режь меня — не прощу!

Альмейда погладил его по щеке. До одури хотелось сделать то, за чем Отто так спешил. Овладеть его бессильным измученным телом: сначала сесть верхом, потрогать рубцы, потом войти в него и трахать до тех пор, пока он не запросит пощады.

Но было нельзя. Если так сделать, Отто действительно никогда не простит. А сейчас хотя бы был шанс.

Альмейда сделал себе мысленную отметку подумать над своими понятиями справедливости и дисциплины, и склонился поцеловать его искусанные губы.