Фандом: Fullmetal Alchemist. На Центральном вокзале было шумно и людно. Кто-то протискивался, расталкивая с нетерпением случайных прохожих, кто-то орал нечто насчёт потерявшегося — или же благополучно умыкнутого не в меру расторопным и практичным вором — чемодана, подпрыгивая и пытаясь перевопить оживлённый гам; кто-то наспех прощался, напоследок крестя уезжавших и напутствуя их на добрый путь — обычнейшая картина встреч и разлук.
Добавить в моё избранное
4 мин, 54 сек 138
Я люблю тебя, мама. Со мною прошла ты этот путь.
Ты ведь верила, знала — терпение и воля всё перетрут.
Мама, как ты учила — я верил, я бился, я шёл до конца…
Мама, мы победили.
На Центральном вокзале было шумно и людно. Кто-то протискивался, расталкивая с нетерпением случайных прохожих, кто-то орал нечто насчёт потерявшегося — или же благополучно умыкнутого не в меру расторопным и практичным вором — чемодана, подпрыгивая и пытаясь перевопить оживлённый гам; кто-то наспех прощался, напоследок крестя уезжавших и напутствуя их на добрый путь — обычнейшая картина встреч и разлук.
Стройная черноглазая женщина в сиреневом платке поверх ярко-красного платья мало обращала на себя внимание и, в свою очередь, точно знала, куда ей идти, ибо мать всегда знает, где ей следует искать своего ребёнка, даже если она впервые побывала в этом месте и толком не знает даже, где здесь выход или, на крайний случай, расписание. А на вокзале ей случалось бывать и прежде. Много-много раз.
Мартина увидела сына издалека, в мелькнувший просвет меж чужими спинами, и почувствовала облегчение: он добрался вовремя, нашёл место в вагоне, успел сдать свой не особо-то и тяжёлый старый чемодан и теперь что-то беспечно, со слегка каким-то снисходительным видом — будто горделиво отгораживаясь ото всех, мол, вы все тут, а я уже нет — болтал с лопоухим рябым проводником, по виду почти своим ровесником, привычно засунув руки в карманы и так вольготно отставив в стороны локти, словно ему и в голову не приходило, что он на вокзале, а не на улице. Вот ведь бездельник, с досадой подумала женщина, — пока не одёрнешь, не вспомнит… А ведь не маленький уже — почти девятнадцать лет, аттестат на звание в кармане, на службу отозван, погоны майора!
Честно говоря, до последнего привыкшая думать о лучшем, миссис Кимбли когда-то ещё надеялась, что мальчишка передумает и не пойдёт в армию, которая когда-то поглотила, закружила по углам, оборвала не в срок жизнь её мужу и его отцу — ровно пять лет назад, да что поделать — видно, отцовские упрямство и расчёт крепче мешались в крови, чем вписанные в конкретные рамки банальные человеческие истины. А если бы и пошёл — почему так рано, зачем ещё в том году было пытаться подвести под контроль свои толком не обузданные ещё, но основательно пышущие, неизвестно от кого проснувшиеся, нагоняющие суеверный ужас способности? Нагнал же страху, когда притащился домой поздней ночью в порванном свитере и прямо, не без праведной обиды заявил, что провалил главные экзамены на государственного алхимика, но в следующем году обязательно сдаст, потому что выучится ещё больше и лучше!
В октябре парню пойдёт двадцатый год, самое время выбираться из родительского гнезда, а он, судя по всему, так и не ушёл далеко от себя прежнего, лохматого ушастенького подростка — шустрого востроносого мальчишки, который таскал у мадам Миттенцвей незрелые помидоры с лотка, а вернувшись домой, тянул её за передник во двор — «Мама, посмотри, как я могу!» — показать ещё один доведённый до ума, назубок выученный алхимический мотив, преломлявшийся в хрусткие разломы в кольце изрисованных чернилами, а позднее — безжалостно взрезанных линиями замысловатых татуировок ладоней…
Алхимик.
Нет. Государственный алхимик.
Майор Зольф Джей Кимбли, очень приятно, будем знакомы.
Юноша, в чьих несимметричных чертах, словно в преломленном свете, отразилась её унаследованная южная, заявлявшая о себе тонкокостностью и жгучей угольной чернотой в волосах кровь, обернулся, чуть сощурил по привычке красивые узкие глаза, — да так и вспыхнул огоньком короткого порыва облегчения. Словно сам обрадовался тому, что всё-таки не смог тайком убежать, отделавшись сумбурными объяснениями.
— Мама! Откуда ты взялась?
Мартина торопливо подобралась к нему и, неуверенно остановившись вблизи от горячего, душно пышущего гарью вагона, обшитого жестяным полотном, первые несколько секунд сказать ничего не могла — настолько чужим ей показался её собственный сын в тёмно-синем мундире со светлым кантом, в перчатках, в надвинутой на чистый лоб фуражке с серебряным гербом. Словно её мальчик стоит, да и не тот, кого она привыкла видеть.
— Мам, — Зольф еле заметно, одним уголком рта улыбался, будто успокаивая её, — ты же меня знаешь, я нигде не пропаду. Напишу уже из Веста, хорошо?
— Ты точно решил?
— Точно. Мне ведь это по душе! — Сын гордо выпрямился, развернув ещё только начавшие толком врастать в солдатскую одёжу плечи — мундир явно рассчитывали на более крепкого парня, и форма была ему чуть велика. — Разве это не прекрасно, что я буду любить мою работу, как и отец?
— А не боишься такого же конца, Зольф? — Мартина с тоской оправила отворот на его мундире. Ткань была шершавой, и от неё на пальцах оставался ломкий запах сажи и дешёвого нафталина.
— Я ещё даже не уехал, а ты опять за своё… — Зольф с досадой отмахнулся.
Ты ведь верила, знала — терпение и воля всё перетрут.
Мама, как ты учила — я верил, я бился, я шёл до конца…
Мама, мы победили.
На Центральном вокзале было шумно и людно. Кто-то протискивался, расталкивая с нетерпением случайных прохожих, кто-то орал нечто насчёт потерявшегося — или же благополучно умыкнутого не в меру расторопным и практичным вором — чемодана, подпрыгивая и пытаясь перевопить оживлённый гам; кто-то наспех прощался, напоследок крестя уезжавших и напутствуя их на добрый путь — обычнейшая картина встреч и разлук.
Стройная черноглазая женщина в сиреневом платке поверх ярко-красного платья мало обращала на себя внимание и, в свою очередь, точно знала, куда ей идти, ибо мать всегда знает, где ей следует искать своего ребёнка, даже если она впервые побывала в этом месте и толком не знает даже, где здесь выход или, на крайний случай, расписание. А на вокзале ей случалось бывать и прежде. Много-много раз.
Мартина увидела сына издалека, в мелькнувший просвет меж чужими спинами, и почувствовала облегчение: он добрался вовремя, нашёл место в вагоне, успел сдать свой не особо-то и тяжёлый старый чемодан и теперь что-то беспечно, со слегка каким-то снисходительным видом — будто горделиво отгораживаясь ото всех, мол, вы все тут, а я уже нет — болтал с лопоухим рябым проводником, по виду почти своим ровесником, привычно засунув руки в карманы и так вольготно отставив в стороны локти, словно ему и в голову не приходило, что он на вокзале, а не на улице. Вот ведь бездельник, с досадой подумала женщина, — пока не одёрнешь, не вспомнит… А ведь не маленький уже — почти девятнадцать лет, аттестат на звание в кармане, на службу отозван, погоны майора!
Честно говоря, до последнего привыкшая думать о лучшем, миссис Кимбли когда-то ещё надеялась, что мальчишка передумает и не пойдёт в армию, которая когда-то поглотила, закружила по углам, оборвала не в срок жизнь её мужу и его отцу — ровно пять лет назад, да что поделать — видно, отцовские упрямство и расчёт крепче мешались в крови, чем вписанные в конкретные рамки банальные человеческие истины. А если бы и пошёл — почему так рано, зачем ещё в том году было пытаться подвести под контроль свои толком не обузданные ещё, но основательно пышущие, неизвестно от кого проснувшиеся, нагоняющие суеверный ужас способности? Нагнал же страху, когда притащился домой поздней ночью в порванном свитере и прямо, не без праведной обиды заявил, что провалил главные экзамены на государственного алхимика, но в следующем году обязательно сдаст, потому что выучится ещё больше и лучше!
В октябре парню пойдёт двадцатый год, самое время выбираться из родительского гнезда, а он, судя по всему, так и не ушёл далеко от себя прежнего, лохматого ушастенького подростка — шустрого востроносого мальчишки, который таскал у мадам Миттенцвей незрелые помидоры с лотка, а вернувшись домой, тянул её за передник во двор — «Мама, посмотри, как я могу!» — показать ещё один доведённый до ума, назубок выученный алхимический мотив, преломлявшийся в хрусткие разломы в кольце изрисованных чернилами, а позднее — безжалостно взрезанных линиями замысловатых татуировок ладоней…
Алхимик.
Нет. Государственный алхимик.
Майор Зольф Джей Кимбли, очень приятно, будем знакомы.
Юноша, в чьих несимметричных чертах, словно в преломленном свете, отразилась её унаследованная южная, заявлявшая о себе тонкокостностью и жгучей угольной чернотой в волосах кровь, обернулся, чуть сощурил по привычке красивые узкие глаза, — да так и вспыхнул огоньком короткого порыва облегчения. Словно сам обрадовался тому, что всё-таки не смог тайком убежать, отделавшись сумбурными объяснениями.
— Мама! Откуда ты взялась?
Мартина торопливо подобралась к нему и, неуверенно остановившись вблизи от горячего, душно пышущего гарью вагона, обшитого жестяным полотном, первые несколько секунд сказать ничего не могла — настолько чужим ей показался её собственный сын в тёмно-синем мундире со светлым кантом, в перчатках, в надвинутой на чистый лоб фуражке с серебряным гербом. Словно её мальчик стоит, да и не тот, кого она привыкла видеть.
— Мам, — Зольф еле заметно, одним уголком рта улыбался, будто успокаивая её, — ты же меня знаешь, я нигде не пропаду. Напишу уже из Веста, хорошо?
— Ты точно решил?
— Точно. Мне ведь это по душе! — Сын гордо выпрямился, развернув ещё только начавшие толком врастать в солдатскую одёжу плечи — мундир явно рассчитывали на более крепкого парня, и форма была ему чуть велика. — Разве это не прекрасно, что я буду любить мою работу, как и отец?
— А не боишься такого же конца, Зольф? — Мартина с тоской оправила отворот на его мундире. Ткань была шершавой, и от неё на пальцах оставался ломкий запах сажи и дешёвого нафталина.
— Я ещё даже не уехал, а ты опять за своё… — Зольф с досадой отмахнулся.
Страница 1 из 2
