Фандом: Изумрудный город. Элли не будет сидеть сложа руки в городе Теней, а начнёт сразу же бороться за свою жизнь — только что обретённой магией. Но победить без помощи извне будет невозможно. Аларм, прилетев на помощь, пожертвует собой ради спасения Элли… и умрёт. Что он увидел? Почему вернулся? Причастен ли к этому отвратительный алхимик Парцелиус, или он — предатель? Автор размышляет, как можно было бы иначе объяснить этот эпизод истории…
Добавить в моё избранное
66 мин, 48 сек 593
Сам он своего возраста давно не ощущал, а девочка была довольно хорошенькая, хотя и не красавица, конечно. Ради такой девочки вряд ли кто-нибудь потеряет голову, но алхимик её и не терял: голова у него прекрасно просчитала все выгоды нового положения. Глупышка явно готова пожертвовать чем угодно ради спасения друзей, а ему только этого и надо. Всё равно не своими же руками он будет их спасать. Сейчас Аларм с Дровосеком, потом ещё какая-нибудь неприятность… Если они погибли от магии Пакира, то это ж вообще шикарно: он, Парцелиус, может попросить Пакира подстраивать новой Хранительнице подлянки хоть каждую неделю. А к кому она побежит за помощью, если никто, кроме самого же Пакира, исправить дело не сможет? Правильно, к нему, к великому алхимику Парцелиусу. И уж он-то сможет держать девчонку на коротком поводке. Она будет делать всё, что он скажет.
Алхимик с восторгом осматривал дворец. У него просто глаза разбегались. Мраморный пол, золочёные перила на лестнице, лепнина на потолке, хрустальные светильники — и всюду этот мягкий зеленоватый свет, отражаемый множеством изумрудов… Сзади один раз метнулась за колонну какая-то тень, но алхимик не обратил на неё никакого внимания. Он уже представлял себя хозяином этого великолепия, которое казалось просто неземным, нереальным, невозможным… Но оно было, и его можно было трогать руками, по нему можно было ходить ногами. Алхимик раньше слышал о красоте и богатстве Изумрудного города вообще и дворца конкретно, но в самых фантастических его мечтах дворец представал куда скромнее, чем оказался на самом деле.
О, этот дворец! У Парцелиуса просто дух захватывало. В таком приподнятом настроении — ему буквально хотелось летать — он не бывал уже очень давно. Даже когда он побывал во дворце Виллины и узнал, что она разрешила ему забрать мебель, даже когда он ощутил, что Пакир наградил его магическими способностями, — всё это ни в какое сравнение не шло с тем, что он испытывал сейчас. Но к восторгу примешивалось сожаление. Ждать целый год? Это ж неимоверно долго. За такое время Пакир может и лишить его своей милости, а девчонка со своими соломенными мудрецами-друзьями найдёт ещё какую-нибудь отмазку. Да и вообще жадность требовала всего, сразу и сейчас. А может, изменить условия? Ну её, эту свадьбу, это дело всегда успеется. Девчонка так легко рассталась с титулом правительницы Жёлтой страны — авось, если надавить посильнее, то и с титулом королевы Изумрудного города расстанется так же легко. Ради друзей-то!
Парцелиус не заметил, как подошёл к дверям Тронного зала. Они были открыты. Войдя, алхимик даже присвистнул. Ну-у, знаете ли! Он, конечно, ожидал чего-то подобного — после дворцовых красот, — но не такого же! Если Изумрудный город был средоточием красоты Волшебной страны, а дворец — средоточием красоты города, то зал, соответственно, превосходил своей красотой весь дворец, вместе взятый, хотя ещё минуту назад алхимику казалось, что это было бы уже просто невозможно. И однако — возможно…
На негнущихся от восторга ногах Парцелиус подошёл к трону. Протянул руку, не осмеливаясь сразу прикоснуться к чуду. Вот оно. Воплощение его мечты. Засмеявшись от восторга, алхимик вскочил на трон чуть ли не с ногами, но потом чуть успокоился. Выпрямился, принял достойную позу. Гордо поднял голову и окинул снисходительным взглядом воображаемых подданных. Он уже видел, как они в страхе склоняются перед ним.
— Я Гудвин, Великий и Ужасный, — пробормотал вполголоса алхимик. Получилось по-дурацки. Нет, Гудвин говорил бы по-другому. Парцелиус повторил ещё раз, громче и басовитей:
— Я — Гудвин, Великий и Ужасный! — на сей раз прозвучало намного внушительнее. Да, именно так он будет приветствовать своих подданных, которые не будут сметь поднять глаза на повелителя. О, Гудвин из него получится самый тот, что надо. Не только простой народ — сама Элли поверит. Уж её-то разыграть будет проще всего, она ведь наивна до предела. Была бы Виллина — та бы, может, и не поверила. Но её преемница ещё слишком мала, чтобы понимать взрослые дела. Хотя Парцелиус и слышал краем уха, что, дескать, Элли на самом деле не девочка, но не стал в это вникать. Выглядит как девочка, ведёт себя как девочка, — пусть сказки не рассказывают.
«А вроде говорили ещё, что у Гудвина были какие-то куклы, которые он на трон сажал», — вспомнил алхимик. Надо бы посмотреть. Рядом с троном угадывалась дверца, издали практически сливавшаяся со стеной. Не здесь ли Гудвин хранил свои «лица»? Дверца оказалась, на счастье Парцелиуса, не заперта, но открылась только наполовину — петли заржавели, сюда явно редко кто заглядывал.
В каморке было царство пыли. По-видимому, здесь не убирали лет десять, если не больше. На самом деле последний раз здесь проводили уборку ещё при Страшиле, Корина же сюда даже никогда не заходила и остальных за это не поощряла. Двадцать лет забвения никак не отразились на сохранности огромных кукол, которые аккуратно, как в музее, стояли вдоль стен.
Алхимик с восторгом осматривал дворец. У него просто глаза разбегались. Мраморный пол, золочёные перила на лестнице, лепнина на потолке, хрустальные светильники — и всюду этот мягкий зеленоватый свет, отражаемый множеством изумрудов… Сзади один раз метнулась за колонну какая-то тень, но алхимик не обратил на неё никакого внимания. Он уже представлял себя хозяином этого великолепия, которое казалось просто неземным, нереальным, невозможным… Но оно было, и его можно было трогать руками, по нему можно было ходить ногами. Алхимик раньше слышал о красоте и богатстве Изумрудного города вообще и дворца конкретно, но в самых фантастических его мечтах дворец представал куда скромнее, чем оказался на самом деле.
О, этот дворец! У Парцелиуса просто дух захватывало. В таком приподнятом настроении — ему буквально хотелось летать — он не бывал уже очень давно. Даже когда он побывал во дворце Виллины и узнал, что она разрешила ему забрать мебель, даже когда он ощутил, что Пакир наградил его магическими способностями, — всё это ни в какое сравнение не шло с тем, что он испытывал сейчас. Но к восторгу примешивалось сожаление. Ждать целый год? Это ж неимоверно долго. За такое время Пакир может и лишить его своей милости, а девчонка со своими соломенными мудрецами-друзьями найдёт ещё какую-нибудь отмазку. Да и вообще жадность требовала всего, сразу и сейчас. А может, изменить условия? Ну её, эту свадьбу, это дело всегда успеется. Девчонка так легко рассталась с титулом правительницы Жёлтой страны — авось, если надавить посильнее, то и с титулом королевы Изумрудного города расстанется так же легко. Ради друзей-то!
Парцелиус не заметил, как подошёл к дверям Тронного зала. Они были открыты. Войдя, алхимик даже присвистнул. Ну-у, знаете ли! Он, конечно, ожидал чего-то подобного — после дворцовых красот, — но не такого же! Если Изумрудный город был средоточием красоты Волшебной страны, а дворец — средоточием красоты города, то зал, соответственно, превосходил своей красотой весь дворец, вместе взятый, хотя ещё минуту назад алхимику казалось, что это было бы уже просто невозможно. И однако — возможно…
На негнущихся от восторга ногах Парцелиус подошёл к трону. Протянул руку, не осмеливаясь сразу прикоснуться к чуду. Вот оно. Воплощение его мечты. Засмеявшись от восторга, алхимик вскочил на трон чуть ли не с ногами, но потом чуть успокоился. Выпрямился, принял достойную позу. Гордо поднял голову и окинул снисходительным взглядом воображаемых подданных. Он уже видел, как они в страхе склоняются перед ним.
— Я Гудвин, Великий и Ужасный, — пробормотал вполголоса алхимик. Получилось по-дурацки. Нет, Гудвин говорил бы по-другому. Парцелиус повторил ещё раз, громче и басовитей:
— Я — Гудвин, Великий и Ужасный! — на сей раз прозвучало намного внушительнее. Да, именно так он будет приветствовать своих подданных, которые не будут сметь поднять глаза на повелителя. О, Гудвин из него получится самый тот, что надо. Не только простой народ — сама Элли поверит. Уж её-то разыграть будет проще всего, она ведь наивна до предела. Была бы Виллина — та бы, может, и не поверила. Но её преемница ещё слишком мала, чтобы понимать взрослые дела. Хотя Парцелиус и слышал краем уха, что, дескать, Элли на самом деле не девочка, но не стал в это вникать. Выглядит как девочка, ведёт себя как девочка, — пусть сказки не рассказывают.
«А вроде говорили ещё, что у Гудвина были какие-то куклы, которые он на трон сажал», — вспомнил алхимик. Надо бы посмотреть. Рядом с троном угадывалась дверца, издали практически сливавшаяся со стеной. Не здесь ли Гудвин хранил свои «лица»? Дверца оказалась, на счастье Парцелиуса, не заперта, но открылась только наполовину — петли заржавели, сюда явно редко кто заглядывал.
В каморке было царство пыли. По-видимому, здесь не убирали лет десять, если не больше. На самом деле последний раз здесь проводили уборку ещё при Страшиле, Корина же сюда даже никогда не заходила и остальных за это не поощряла. Двадцать лет забвения никак не отразились на сохранности огромных кукол, которые аккуратно, как в музее, стояли вдоль стен.
Страница 11 из 18
