Межвременье

Иногда он всё-таки бреется, словно бы вспоминая, что это — часть ежедневного ритуала, но делает это всё реже.

В комнате теперь вечный сумрак — тяжёлые шторы задёрнуты, и хотя они давно уже сдвинулись, открывая внизу узкую вертикальную полоску света, их никто так и не поправил. Этого кусочка хватает, чтобы днём сделать предметы видимыми, но не более.

Он очень давно уже не выходит отсюда — ему не плохо, а просто не хочется. Ему вообще больше не хочется ничего — только уснуть и спать, спать без снов, но это благо ему больше, видимо, не дано. Поэтому он спит как может — просыпаясь от собственного крика и потом опять засыпая без сил, свернувшись клубком и обнимая себя в бессильном и бесполезном поиске утешения, которого нет и больше не может быть для него — потому что утешение возможно там, где можно что-то поправить, а ему исправлять уже нечего. Нужно было бы встать и просто жить дальше, но он не хочет. Умирать, впрочем, он не хочет тоже — у него просто вообще не осталось больше желаний. Вот разве что просто уснуть…

Каждый день к нему приходит жена — она бы и вовсе, наверное, не уходила, но он гонит её и бывает порой даже груб. Он сам знает, что это неправильно, и он сам себе из-за этого отвратителен, но и видеть её он больше не может. Он хотел бы, он очень хотел бы снова почувствовать то, что ощущал всегда, каждый раз со своих шестнадцати лет, когда видел её — но ничего этого больше нет, и отсутствие этой радости настолько невыносимо, что легче даже быть грубым, раня не столько её, конечно — потому что он и сейчас знает, что она понимает и принимает его даже таким — сколько себя самого. Поначалу она не слушает его и не уходит, не оставляет его в покое — но однажды на его: «Уходи, Цисса. Убирайся отсюда», — тихо встаёт и выходит, и ему становится легче. Потому что просто лежать, закрыв глаза и отвернувшись к стене — единственное, что ему сейчас… не то чтобы хочется — ему не хочется ничего — но возможно. А отворачиваться от своей жены он так и не научился.

Назавтра она возвращается — как будто бы ничего не было, но теперь он знает, как говорить с ней, и повторяет: «Убирайся», — и это снова срабатывает, правда, не сразу. Она пытается говорить с ним, взывая сперва к их любви, потом — к долгу, эти слова жгут, словно кислота, он отворачивается и вжимается в подушку, закрывая голову одеялом и повторяя и повторяя: «Уходи. Убирайся отсюда. Оставь меня», — и она, наконец, уходит.

Так повторяется какое-то время, и однажды, когда она в очередной раз садится утром к нему на постель, он сам разворачивается к ней и спрашивает:

— Хочешь развод?

Нарцисса пугается — даже отшатывается слегка, произносит неслушающимися губами:

— Люци, ты что?

— Я спросил — хочешь развод? — от такой замечательной и простой мысли у него даже появляются силы двигаться — он приподнимается и садится, глядя на неё, как ему кажется, почти весело. — Я передам Драко дом и большую часть денег в Гринготсе — ты, разумеется, останешься с ним. Этот дом будет ваш, а я просто уеду на континент, и мы больше никогда не увидимся. Драко станет старшим рода, я проведу ритуал.

— Не хочу, — говорит она — страх уходит из её голубых глаз: он давно уже не видел их цвета в вечном своём полумраке, он просто помнит, что они — голубые.

— Зря, — отвечает он ей. — Потому что я так хочу.

— Ты не хочешь, — возражает она — справедливо. Он вправду не хочет — это нельзя так назвать, потому что это не желание, а решение. Выход. Для всех. Как странно, что она этого не понимает.

— Ты не понимаешь, — начинает он объяснять. — Дело не в желании. Просто так будет лучше и правильнее. Для всех.

— Для тебя? — тут же спрашивает она.

— Для меня, — честно кивает он. — Я не могу оставаться здесь, как же ты не поймёшь.

— Здесь — это в Англии? — задаёт она ожидаемый, в общем, вопрос.

— Здесь — это с вами, — раздражённо поясняет он. — Но и в Англии тоже.

Она почему-то молчит — он никак не может отвести взгляд от её лица, хоть его почти что не видно сейчас: в комнате очень темно, и он задумывается, может быть, это не утро, а вечер? Вряд ли ночь — просвет между шторами тогда был бы тёмным, а он светлый, но не солнечный, а достаточно тусклый.

— Я не разведусь с тобой, Люциус, — наконец говорит она. — Никогда.

— Ты должна, — он морщится и ложится обратно — голова кружится, и он вспоминает, что сегодня ещё не ел. И вчера, кажется, тоже. — Подумай сама — и поймёшь.

— Не хочу, — отвечает она и протягивает руку, чтобы коснуться его, но он быстро отодвигается, и она не настаивает.

— Цисса, — он с трудом произносит это короткое слово, оно кажется ему самым сложным на свете, — я всё потерял. Абсолютно всё. И я не хочу ничего восстанавливать — ни этот дом, ни своё положение — ничего. Я вообще ничего не хочу больше. А вам нужно жить.

Она согласно кивает, но почему-то молчит.