Фандом: Гарри Поттер. Да грустно всё. Проигрывать всегда грустно.
Добавить в моё избранное
14 мин, 2 сек 248
— Я не могу и не хочу больше видеть тебя, — говорит он ей, сам только сейчас до конца понимая, что это правда. — Вообще, никогда. Ты понимаешь? Ни тебя, ни, — он всё-таки запинается — это имя ему не даётся, — никого, — выворачивается он из собственной глупой ловушки.
— Я понимаю, — кивает она. И опять не уходит. Она всегда понимает — и никогда сама не уходит. Никогда.
— Тогда разведись со мной, — просит он. И даже добавляет: — Пожалуйста.
— Нет, — легко отвечает она. — Никакого развода не будет. Никогда.
— Убирайся отсюда! — бессильно почти кричит он — и она, наконец, встаёт и вправду уходит.
Так легче… и ещё хуже, если это, конечно, возможно. Боли никакой нет — её было так много, что он, кажется, наконец к ней привык и перестал замечать: надо же, оказывается, Уолли был прав, так бывает, когда очень и очень нужно… Люциус закрывает глаза и зажмуривается — совсем не нужно было вспоминать ещё и его, очередной и последний, кажется, его проигрыш. Он всё проиграл в своей жизни, всё — даже возможность успокоиться поцелуем жутковатой твари, словно замотанной в тёмный ободранный саван. А ведь это было бы так легко и, наверно, спокойно — ему доводилось видеть лица тех, кого поцеловали дементоры, они всегда чему-то слегка улыбаются… наверняка их больше не мучают никакие сны.
Он не знает, как ей объяснить. Он хотел бы — чтобы не мучить её, чтобы она поняла бы и согласилась — но не знает, как это сделать. Как объяснить, что он просто не сможет никогда выйти отсюда, не сможет увидеть на лицах окружающих… что? Что он видел, когда в последний раз был там, в Лондоне и в министерстве, когда этот новый министр… как же его зовут? Чернокожий… нет, не вспомнить, да и какая разница — когда ему официально объявили о снятии обвинений и о прекращении дела против него и сына? Даже этим он был обязан жене, а не себе самому — это она спасла всех их, солгав тогда в лесу самому Лорду. Это она тогда привела его в Хогвартс — и она же их увела, сына и мужа, оттуда. Как он был тогда счастлив… но это было последнее, чему он обрадовался. Дома это чувство ушло — и больше уже не вернулось, потому что радоваться можно тому, чем можно гордиться, а гордиться ему было больше нечем.
Ему было уже за сорок — возраст, когда главное, или хотя бы какая-то часть главного уже сделана, когда можно точно сказать, что вышло из человека — и что же из него вышло? Он полжизни… большую её часть прослужил даже не человеку уже — существу, которое настолько боялось смерти, что, сея её вокруг, в конце концов само уже превратилось в неё и заразило этим всех тех, кто когда-то позволил себя ей пометить. Хуже — он отдал этому существу своего единственного ребёнка… а ещё хуже то, что даже и этого он не сделал, а просто позволил такому произойти. С какого момента он утратил контроль над своей жизнью? Он не смог бы назвать, но точно знал, когда это всё началось — когда он подставил своё левое предплечье такому обаятельному и сильному полукровке и позволил… да нет, не стоит лгать хотя бы себе — попросил поставить туда его знак. Нет, какой знак… клеймо. Отец прав был сто раз — клеймо, как рабу. Даже эльфов никто никогда не клеймил… он сам сделал себя хуже домового эльфа. И ведь рад был тогда безмерно… дурак, боги, какой же он был дурак! — но теперь уже ничего не поправить.
Никогда больше ему не выйти на улицу — он не сможет, не вынесет взглядов, которые теперь будут всегда обращены на него. Они будут просто смотреть — если бы кто-нибудь хоть оскорбил… но нет — он помнил, как шёл по улице, и как шарахались от него люди, но не от страха — он бы пережил страх, и даже, наверное, был ему рад — а от омерзения: как шарахаются от грязного, дурно пахнущего человека, который совсем не опасен, но прикасаться к которому неприятно. Они все были, пожалуй что, даже вежливы — кто-то, он помнил, даже отвернулся участливо, когда он споткнулся на ровном месте и упал бы, наверное, если бы не вечная трость в руках. И — взгляды в спину, насмешливые, удивлённые… и шепоток. Он не мог разобрать слов, конечно — может, и к счастью — но слышал шёпот, едва заметный, тут же стихающий под прямым взглядом, но сопровождающий его постоянно.
О, конечно, он пытался поначалу бороться. Ходил с гордо поднятой головой… его перестали замечать в магазинах — обслуживали, разумеется, но всегда теперь только последним… или это ему так казалось? Не важно… кому важна реальность, на самом-то деле. С ним не здоровались на улицах… не все, правда, но каждое пустое, отворачивающееся лицо разрезало его сердце словно ножом.
Он не был на них в обиде… хуже всего было то, что он их понимал — и знал, что и сам сделал бы на их месте то же самое. Да и делал ведь… всегда делал.
Как ни странно, последней каплей для него оказались громкие, на весь магазин — он почему-то не помнил, какой, кажется, это был книжный — слова Артура Уизли, который, увидев его, в привычно окружившей его тишине громко сказал:
— Здравствуй, Люциус.
— Я понимаю, — кивает она. И опять не уходит. Она всегда понимает — и никогда сама не уходит. Никогда.
— Тогда разведись со мной, — просит он. И даже добавляет: — Пожалуйста.
— Нет, — легко отвечает она. — Никакого развода не будет. Никогда.
— Убирайся отсюда! — бессильно почти кричит он — и она, наконец, встаёт и вправду уходит.
Так легче… и ещё хуже, если это, конечно, возможно. Боли никакой нет — её было так много, что он, кажется, наконец к ней привык и перестал замечать: надо же, оказывается, Уолли был прав, так бывает, когда очень и очень нужно… Люциус закрывает глаза и зажмуривается — совсем не нужно было вспоминать ещё и его, очередной и последний, кажется, его проигрыш. Он всё проиграл в своей жизни, всё — даже возможность успокоиться поцелуем жутковатой твари, словно замотанной в тёмный ободранный саван. А ведь это было бы так легко и, наверно, спокойно — ему доводилось видеть лица тех, кого поцеловали дементоры, они всегда чему-то слегка улыбаются… наверняка их больше не мучают никакие сны.
Он не знает, как ей объяснить. Он хотел бы — чтобы не мучить её, чтобы она поняла бы и согласилась — но не знает, как это сделать. Как объяснить, что он просто не сможет никогда выйти отсюда, не сможет увидеть на лицах окружающих… что? Что он видел, когда в последний раз был там, в Лондоне и в министерстве, когда этот новый министр… как же его зовут? Чернокожий… нет, не вспомнить, да и какая разница — когда ему официально объявили о снятии обвинений и о прекращении дела против него и сына? Даже этим он был обязан жене, а не себе самому — это она спасла всех их, солгав тогда в лесу самому Лорду. Это она тогда привела его в Хогвартс — и она же их увела, сына и мужа, оттуда. Как он был тогда счастлив… но это было последнее, чему он обрадовался. Дома это чувство ушло — и больше уже не вернулось, потому что радоваться можно тому, чем можно гордиться, а гордиться ему было больше нечем.
Ему было уже за сорок — возраст, когда главное, или хотя бы какая-то часть главного уже сделана, когда можно точно сказать, что вышло из человека — и что же из него вышло? Он полжизни… большую её часть прослужил даже не человеку уже — существу, которое настолько боялось смерти, что, сея её вокруг, в конце концов само уже превратилось в неё и заразило этим всех тех, кто когда-то позволил себя ей пометить. Хуже — он отдал этому существу своего единственного ребёнка… а ещё хуже то, что даже и этого он не сделал, а просто позволил такому произойти. С какого момента он утратил контроль над своей жизнью? Он не смог бы назвать, но точно знал, когда это всё началось — когда он подставил своё левое предплечье такому обаятельному и сильному полукровке и позволил… да нет, не стоит лгать хотя бы себе — попросил поставить туда его знак. Нет, какой знак… клеймо. Отец прав был сто раз — клеймо, как рабу. Даже эльфов никто никогда не клеймил… он сам сделал себя хуже домового эльфа. И ведь рад был тогда безмерно… дурак, боги, какой же он был дурак! — но теперь уже ничего не поправить.
Никогда больше ему не выйти на улицу — он не сможет, не вынесет взглядов, которые теперь будут всегда обращены на него. Они будут просто смотреть — если бы кто-нибудь хоть оскорбил… но нет — он помнил, как шёл по улице, и как шарахались от него люди, но не от страха — он бы пережил страх, и даже, наверное, был ему рад — а от омерзения: как шарахаются от грязного, дурно пахнущего человека, который совсем не опасен, но прикасаться к которому неприятно. Они все были, пожалуй что, даже вежливы — кто-то, он помнил, даже отвернулся участливо, когда он споткнулся на ровном месте и упал бы, наверное, если бы не вечная трость в руках. И — взгляды в спину, насмешливые, удивлённые… и шепоток. Он не мог разобрать слов, конечно — может, и к счастью — но слышал шёпот, едва заметный, тут же стихающий под прямым взглядом, но сопровождающий его постоянно.
О, конечно, он пытался поначалу бороться. Ходил с гордо поднятой головой… его перестали замечать в магазинах — обслуживали, разумеется, но всегда теперь только последним… или это ему так казалось? Не важно… кому важна реальность, на самом-то деле. С ним не здоровались на улицах… не все, правда, но каждое пустое, отворачивающееся лицо разрезало его сердце словно ножом.
Он не был на них в обиде… хуже всего было то, что он их понимал — и знал, что и сам сделал бы на их месте то же самое. Да и делал ведь… всегда делал.
Как ни странно, последней каплей для него оказались громкие, на весь магазин — он почему-то не помнил, какой, кажется, это был книжный — слова Артура Уизли, который, увидев его, в привычно окружившей его тишине громко сказал:
— Здравствуй, Люциус.
Страница 2 из 4
