Фандом: Гарри Поттер. Да грустно всё. Проигрывать всегда грустно.
Добавить в моё избранное
14 мин, 2 сек 250
И плевать Уизли хотел на то, как изменились их лица, как они зашептались, глядя на него удивлённо и осуждающе. Извечное уизлевское благородство…
Этого он уже не вынес. Ответить тогда он в себе сил не нашёл — просто вышел на улицу и аппарировал каким-то чудом к себе домой, и это был последний его выход оттуда.
Он больше не хочет и не будет бороться. Он не… он всегда был слабее их всех — слабее, как волшебник, чем Руди, слабее, как исследователь, чем Эйв, слабее, как боец, чем Уолли… в чём он был сильным — так это в способности влиять на людей, вот здесь он выделялся всегда, всегда умел заставить всех окружающих сделать так, как ему было нужно или просто хотелось. А теперь все они в Азкабане, и последнего из них он привёл, считай, туда сам. Человека, который всегда стоял у него за спиной, и который единственный, кажется, из них всех относился вполне серьёзно к понятию «преданность». Неслучившийся гриффиндорец…
Что же за мысли-то ему опять лезут в голову? Об этом думать нельзя… он давно себе запретил. Всё просто закончилось, его жизнь здесь — закончилась; может быть, в другом месте он просто сумеет начать другую… с чистого листа всегда проще, чем переписывать. А здесь он закончил… Проиграл, вчистую — и потому закончил.
Потому что если продолжить — придётся признать, что всё это было зря. Всё, что он делал последнюю четверть века, было не просто напрасно — оно было… ошибкой. Одной огромной ошибкой, с начала и до конца. Оно и было таким… но у него не было сил с этим жить. Он не боец, в конце-то концов… почему и кому он должен сражаться?
— Папа.
Он дёрнулся от этого тихого голоса как от удара. Его сын так ни разу и не зашёл к нему в комнату — Люциус прятался здесь ото всех, и сын до сих пор не смел нарушить его приказа. Приказа… смешно. Кому ты можешь приказывать теперь, кроме домовых эльфов, Люциус?
— Уходи, — он натянул одеяло на голову и отвернулся к стене, чтобы даже случайно его не увидеть.
— Папа, — тот входит в комнату и садится на край кровати, от него пахнет пылью и кофе.
— Я сказал — убирайся. Вон.
— Посмотри на меня, пожалуйста.
— Вон отсюда.
— Посмотри на меня.
— Уходи, — у него нет сил с ним спорить. У него нет сил даже разговаривать с ним — с сыном, которого он умудрился предать и потерять. То единственное ценное, что у него вообще было… хотя нет, не единственное. Была ещё и Нарцисса. Её он предал и потерял тоже.
— Не уйду, — это странно. Драко никогда с ним не спорил… а впрочем… он ведь имеет на это право теперь. Он на всё право имеет, по большому-то счёту.
— Что ты хочешь? — глухо, из-под одеяла.
— Посмотри на меня. Пожалуйста. Я прошу.
Он не может, но разворачивается — и, наконец, смотрит.
Он очень давно не видел его лица… На Драко какая-то старая мантия, то ли светлая, то ли просто полностью засыпанная пылью и чем-то ещё. Его волосы привычно гладко зачёсаны назад, на щеках и на лбу пятна всё той же пыли.
— Не отнимай у меня ещё и отца, — говорит он.
Это больно. Ужасно больно — боль неожиданна, ведь он полагал, что сумел договориться с ней и привыкнуть. Как там учил его Уолл… боль можно размазать другой болью, растянуть внимание — и будет легче. Он вонзает ногти в тыльную часть кисти, чувствуя, как забивается под ногти содранная кожа и как течёт по коже горячее — но боли нет… он вообще ничего не чувствует.
А его сын продолжает:
— Ты и так всё у меня забрал. Мне придётся начать с нуля. Не лишай меня ещё и отца. Папа.
— Не надо, — жалко шепчет он. — Так нечестно…
— Нечестно, — кивает сын — его сын. — Но мне всё равно. Не смей отнимать у меня ещё и это.
Они глядят друг на друга — это первый взгляд глаза в глаза за последние… он не знает, сколько тут пробыл, но с того момента, как он перестал выходить из своей комнаты, этот взгляд точно первый.
— Я… не могу, — вынужденно признаётся он. — Я не смогу больше подняться.
— Сможешь, — неожиданно жёстко говорит сын отцу. Откуда в нём вдруг взялся этот стержень? Ведь никогда не было… Сейчас он настолько похож на деда — даже жутко… и интонации те же. — Вставай.
— Драко, — он всё-таки выговаривает его имя. — Нет.
— Сядь, — непреклонно говорит тот.
И Люциус подчиняется. Он же привык подчиняться приказам… так почему бы не выполнить этот. Своего сына.
Тот кивает и зажигает лампу — свет омерзителен, он бьёт по глазам, и Люциус мгновенно зажмуривается. Как ни странно, Драко не возражает — он делает что-то, на звук непонятно, что это, а глаза открывать так не хочется
Вдруг что-то касается кожи его лица — прохладное и, кажется, мокрое. От неожиданности Люциус поднимает руку к лицу — правую, ту, которой сдирал только что себе кожу — и касается… чего-то. Оно мягкое, скользкое и совсем невесомое — сын отодвигает его пальцы и говорит:
— Сиди спокойно.
Этого он уже не вынес. Ответить тогда он в себе сил не нашёл — просто вышел на улицу и аппарировал каким-то чудом к себе домой, и это был последний его выход оттуда.
Он больше не хочет и не будет бороться. Он не… он всегда был слабее их всех — слабее, как волшебник, чем Руди, слабее, как исследователь, чем Эйв, слабее, как боец, чем Уолли… в чём он был сильным — так это в способности влиять на людей, вот здесь он выделялся всегда, всегда умел заставить всех окружающих сделать так, как ему было нужно или просто хотелось. А теперь все они в Азкабане, и последнего из них он привёл, считай, туда сам. Человека, который всегда стоял у него за спиной, и который единственный, кажется, из них всех относился вполне серьёзно к понятию «преданность». Неслучившийся гриффиндорец…
Что же за мысли-то ему опять лезут в голову? Об этом думать нельзя… он давно себе запретил. Всё просто закончилось, его жизнь здесь — закончилась; может быть, в другом месте он просто сумеет начать другую… с чистого листа всегда проще, чем переписывать. А здесь он закончил… Проиграл, вчистую — и потому закончил.
Потому что если продолжить — придётся признать, что всё это было зря. Всё, что он делал последнюю четверть века, было не просто напрасно — оно было… ошибкой. Одной огромной ошибкой, с начала и до конца. Оно и было таким… но у него не было сил с этим жить. Он не боец, в конце-то концов… почему и кому он должен сражаться?
— Папа.
Он дёрнулся от этого тихого голоса как от удара. Его сын так ни разу и не зашёл к нему в комнату — Люциус прятался здесь ото всех, и сын до сих пор не смел нарушить его приказа. Приказа… смешно. Кому ты можешь приказывать теперь, кроме домовых эльфов, Люциус?
— Уходи, — он натянул одеяло на голову и отвернулся к стене, чтобы даже случайно его не увидеть.
— Папа, — тот входит в комнату и садится на край кровати, от него пахнет пылью и кофе.
— Я сказал — убирайся. Вон.
— Посмотри на меня, пожалуйста.
— Вон отсюда.
— Посмотри на меня.
— Уходи, — у него нет сил с ним спорить. У него нет сил даже разговаривать с ним — с сыном, которого он умудрился предать и потерять. То единственное ценное, что у него вообще было… хотя нет, не единственное. Была ещё и Нарцисса. Её он предал и потерял тоже.
— Не уйду, — это странно. Драко никогда с ним не спорил… а впрочем… он ведь имеет на это право теперь. Он на всё право имеет, по большому-то счёту.
— Что ты хочешь? — глухо, из-под одеяла.
— Посмотри на меня. Пожалуйста. Я прошу.
Он не может, но разворачивается — и, наконец, смотрит.
Он очень давно не видел его лица… На Драко какая-то старая мантия, то ли светлая, то ли просто полностью засыпанная пылью и чем-то ещё. Его волосы привычно гладко зачёсаны назад, на щеках и на лбу пятна всё той же пыли.
— Не отнимай у меня ещё и отца, — говорит он.
Это больно. Ужасно больно — боль неожиданна, ведь он полагал, что сумел договориться с ней и привыкнуть. Как там учил его Уолл… боль можно размазать другой болью, растянуть внимание — и будет легче. Он вонзает ногти в тыльную часть кисти, чувствуя, как забивается под ногти содранная кожа и как течёт по коже горячее — но боли нет… он вообще ничего не чувствует.
А его сын продолжает:
— Ты и так всё у меня забрал. Мне придётся начать с нуля. Не лишай меня ещё и отца. Папа.
— Не надо, — жалко шепчет он. — Так нечестно…
— Нечестно, — кивает сын — его сын. — Но мне всё равно. Не смей отнимать у меня ещё и это.
Они глядят друг на друга — это первый взгляд глаза в глаза за последние… он не знает, сколько тут пробыл, но с того момента, как он перестал выходить из своей комнаты, этот взгляд точно первый.
— Я… не могу, — вынужденно признаётся он. — Я не смогу больше подняться.
— Сможешь, — неожиданно жёстко говорит сын отцу. Откуда в нём вдруг взялся этот стержень? Ведь никогда не было… Сейчас он настолько похож на деда — даже жутко… и интонации те же. — Вставай.
— Драко, — он всё-таки выговаривает его имя. — Нет.
— Сядь, — непреклонно говорит тот.
И Люциус подчиняется. Он же привык подчиняться приказам… так почему бы не выполнить этот. Своего сына.
Тот кивает и зажигает лампу — свет омерзителен, он бьёт по глазам, и Люциус мгновенно зажмуривается. Как ни странно, Драко не возражает — он делает что-то, на звук непонятно, что это, а глаза открывать так не хочется
Вдруг что-то касается кожи его лица — прохладное и, кажется, мокрое. От неожиданности Люциус поднимает руку к лицу — правую, ту, которой сдирал только что себе кожу — и касается… чего-то. Оно мягкое, скользкое и совсем невесомое — сын отодвигает его пальцы и говорит:
— Сиди спокойно.
Страница 3 из 4
